Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 56)

Я икаю от смеха.

— Она прошла через этот дикий период после мужа номер четыре. Я бы не стала этого исключать.

Она наконец отпускает меня и сворачивается калачиком на другом конце дивана.

— Что Миллер думает по этому поводу? Полагаю, ты бы не стала рассказывать мне об этом, если бы он не чувствовал того же самого.

— Я не говорила с ним об этом с тех пор, как все закончилось, — шепчу я, чувствуя, как учащается мой пульс. — Прошло две недели, и я надеюсь, что его чувства не изменились, но сначала я хотела поговорить с тобой. И развеять пепел.

Ее глаза расширяются, и она садится прямо.

— Ты это сделала? Развеяла пепел?

Я киваю.

— Пришло время.

— Вау, — шепчет она. — Я думала, ты никогда не сделаешь этого. Что заставило тебя принять решение?

— Я люблю Миллера. Я готова двигаться дальше.

Она наклоняется и целует меня в макушку.

— Значит, все серьезно. И как бы мне ни хотелось заставить тебя остаться и помочь мне с уборкой, мне, наверное, нужно хорошенько поплакать, а тебе, похоже, нужно поговорить с Миллером.

— Я не хочу, чтобы ты плакала.

Она улыбается.

— Ты явно не представляешь, как это жалко — быть замужем за Харви. Я и так плачу каждый день.

Я бросаю взгляд на каминную полку, где раньше стояло несколько фотографий с ее свадьбы, а теперь только фотографии ее собак.

— Нам стоит поработать над этим.

— Позже, — говорит она. — Сейчас тебе нужно кое с кем встретиться. Но Кит?

Я жду, что она скажет мне что-то значимое… «не причиняй ему боль», возможно, или «убедись, что это то, чего ты хочешь».

Но нет, это Марен.

— Возьми мою помаду. Umbrellas in Paris, она моем туалетном столике и будет потрясающе смотреться с этими туфлями.

Я обнимаю ее.

— Это моя помада, сучка.

Она смеется.

— Ты увела моего бывшего. Будем считать, что мы в расчете.

Глава 29

Миллер

Я уехал из Хэмптона десять лет назад, потому что был вынужден.

Мы с Марен были несчастливы, на грани, притворялись. Я не знал, как объяснить, что не вижу с ней будущего, но, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось.

Я и сам этого не понимал.

Мы были там на ее дне рождения, и единственным светлым пятном за всю неделю была Кит.

Она была так похожа на Марен, но все чаще я не находил между ними никакого сходства. Марен была милой, а Кит — сложной. Глаза Марен улыбались, а глаза Кит вспыхивали. Марен была приятной, а в глазах Кит была какая-то дерзость, которая словно говорила — рискни.

Она подкалывала меня на каждом шагу: высмеивала мои плавки, называла меня халявщиком, спрашивала, планирую ли я по окончании юридической школы посвятить себя защите богатых придурков или могу рассмотреть возможность защиты и других состоятельных людей. В свою очередь, я высмеивал ее музыкальный вкус, ее дурной характер, ее пристрастие к сладкому, ее амбиции.

Я хотел заботиться о ней, но не так, как взрослый хочет заботиться о ребенке, мне хотелось вступиться, чтобы ее не использовали в своих интересах. Потому что Ульрика в какой-то момент решила, что они с Марен слишком хрупкие, чтобы сражаться самостоятельно, и что им нужен меч, и Кит сделала из себя этот меч.

Иди и скажи этим фотографам, чтобы убирались с территории, — приказывала Ульрика, и Кит, вся такая соблазнительная в своем крошечном черном бикини, отправлялась отчитать их.

Скажи официантке, что мы хотим занять наш столик. Скажи этому мужчине, чтобы он перестал меня фотографировать.

С каждым днем я ненавидел это все больше, и в то последнее утро в Хэмптоне, когда Марен позволила своим тупым друзьям приставать к Кит, как будто та не была на пять лет младше, все встало на свои места. Это была наша с Марен единственная ссора — она настаивала, что Кит прекрасно может постоять за себя, а я настаивал, что ей не нужно этого делать.

Но до того момента на кухне я так ничего и не понял.

Кит ушла с пляжа, и я знал почему — потому что я поступил с ней как мудак. Потому что я хотел, чтобы она ушла, хотя и не по тем причинам, о которых она думала.

Я вернулся в дом под предлогом того, что нужно наполнить холодильник, но, в основном, чтобы проверить, как там она. Она сидела на кухонном столе, все еще в крошечном черном бикини, с одним из своих вишневых мороженых.

Мне захотелось подразнить ее. Я хотел, чтобы она немного поспорила со мной, чтобы понять, что с ней все в порядке.

— Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое? Может, я тоже съем.

Но она не стала спорить. Она облизала бок мороженого, и я, поморщившись, отвернулся к холодильнику.

— Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, — сказала она. Грубовато, но это была Кит. Она либо спорила, либо откровенно признавалась в том, о чем другие промолчали бы.

Я злился. Я злился, что мы не хотели ее там видеть. Я злился, что она поняла это.

— Это неправда, — сказал я, повернувшись к ней.

Ее рот был занят мороженым. Когда она вытащила его изо рта, то издала такой звук, что, казалось, в комнате исчез весь воздух. Я не мог перестать смотреть на ее губы, испачканные вишней, на ее красивый розовый язык.

— Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Мороженое между ее губ, ее язык, скользящий по нему… Я застыл, борясь с осознанием, которое пришло гораздо позже, чем следовало.

— Дело было не в тебе, — ответил я, пытаясь думать хоть о чем-то другом. — Речь шла о том парне, которого Марен знает по Колумбийскому университету и, который продолжал приставать к тебе.

Кит провела языком по мороженому. Струйка сока потекла по ее подбородку, и я подумал, что мои колени сейчас подкосятся.

— Какое это имеет значение? — спросила она. Она поймала пальцем стекающую каплю и облизала палец. А потом снова мороженое.

Это гребаное мороженое.

— Потому что он на пять лет старше тебя.

— Но почему это имеет значение, Миллер? — спросила она.

И тогда до меня, наконец, дошло. Я провел все чертово лето с Марен, потому что хотел ее семнадцатилетнюю сестру. Отчаянно. Это имело значение, потому что я чертовски ревновал и не мог признаться в этом даже самому себе. Причина, по которой я не рвал отношения с Марен, хотя знал, что они не делают меня счастливым, заключалась не в том, что между нами что-то было.

А в том, что она была единственным способом оставаться рядом с Кит.

И с кем бы я ни был с тех пор, она все равно была той, кого я хотел.

Последние две недели были адом, худшими в моей гребаной жизни. Единственное, что помогает мне держаться, — это сообщение от отца Кит — она одумается. Она так же несчастна, как и ты.

Но это было две недели назад, за это время разразилась снежная буря, за которой последовал теплый весенний день, и мне казалось, будто времена года меняются, весь мир движется вперед, а я остаюсь на том же чертовом месте, что и десять лет назад.

Умираю по девушке, которая не могла быть моей. И до сих пор не может.

Я выхожу из своего офиса в сумерках. В воздухе витает весна, и Нью-Йорк вышел на улицы, чтобы отпраздновать это событие. Я хочу быть здесь с ней, идти рука об руку. Я хочу планировать нашу ночь, наши выходные, наше лето, всю нашу гребаную жизнь.

Но она все еще беспокоится о своей сестре и оплакивает того, кого потеряла много лет назад. Я не могу требовать, чтобы она прекратила. Потребуется время, если она вообще придет в себя.

Я люблю ее достаточно, чтобы ждать. Я люблю ее так сильно, что сижу здесь, как придурок, надеясь, что она одумается, и мирюсь с тем, что часть ее все еще принадлежит кому-то другому.