Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 43)

Его челюсть сжимается, затем расслабляется. Он прижимается губами к моей макушке.

— Кит, она просила тебя решить проблему, с которой может справиться не хуже тебя, потому что хотела солгать мужу об этом. Ты так привыкла заботиться о ней, что даже не понимаешь, насколько это безумно.

Может, он и прав, но это не отменяет того факта, что я сыграла свою роль в том, что с ней случилось. Я способствовала ее стрессу, а потом меня не оказалось рядом, когда ситуация ухудшилась.

Миллер закрывает задние двери. Я бросаю последний взгляд на белый песок и бесконечную голубую воду.

Он шутил, что я вернусь погостить, но это невозможно. Теперь я не смогу быть его другом, а продолжать это за спиной Марен — это будет слишком, даже для меня. Даже несмотря на то, что я уже сделала.

Миллер берет наши чемоданы и укладывает их в багажник ожидающей машины. Всю дорогу до аэропорта я прижимаюсь головой к его груди. Потому что мы скоро окажемся на людях, и это больше никогда не повторится.

Он забронировал нам места рядом в бизнес-классе. Я бы не стала рисковать, но, полагаю, шансы быть замеченными невелики. Когда он протягивает руку, чтобы сжать мою, у меня не хватает духу отдернуть ее, ведь этот день состоит из стольких последних мгновений. В последний раз я спала с ним, в последний раз принимала с ним душ, в последний раз мы ужинали вместе, он целовал меня, нес мою сумку или держал за руку.

Я не могла бы дорожить ими больше, чем сейчас, но все равно жалею, что не могу. Может быть, если бы я знала, что все закончится сегодня, это прощание не было бы таким тяжелым.

Когда мы приземляемся в аэропорту Кеннеди, идем к выходу на расстоянии нескольких футов друг от друга, на случай, если нас увидят. Я дочь одной известной модели, сестра другой и наследница огромного состояния. Этого достаточно, чтобы нарваться на случайную фотографию, и я должна быть уверена, что Миллер не попадет в кадр, если это произойдет.

Мы садимся в ожидающий нас лимузин и отправляемся прямиком в больницу. Время от времени у меня возникает ощущение, что он собирается что-то сказать, но когда я смотрю на него, его рот закрывается.

Да и что, собственно, говорить? Мы оба знаем, что все кончено.

Лимузин въезжает на круговую дорожку больницы, и он сжимает мое колено.

— Хочешь, я пойду с тобой? — спрашивает он. — Я неправильно выразился. Я хочу пойти, но знаю, что это повлечет за собой вопросы.

Я тоже хочу, чтобы он поднялся. Я бы все отдала, чтобы он был там со мной, но, конечно, я не могу. Я наклоняюсь и целую его в щеку.

— Все в порядке, — говорю я ему, — но спасибо тебе. Спасибо тебе за все. Я никогда этого не забуду. — Я поворачиваюсь и тянусь к двери, но прежде чем я успеваю ее открыть, его рука скользит по моей шее и притягивает мои губы к своим.

— Это еще не конец, Кит, — шепчет он, отпуская меня. — Разберись с тем, что там происходит, а потом возвращайся ко мне, потому что это еще не конец. Я не могу допустить, чтобы все закончилось.

Его глаза горят, умоляя меня согласиться, и у меня внутри все переворачивается. Я тоже не могу смириться с тем, что все закончится, но я не уверена, что у меня есть выбор. Я выскальзываю из машины и бросаю последний взгляд назад, чтобы запомнить его, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Внутри меня направляют на этаж моей матери. Я с удивлением обнаруживаю, что она не в отделении интенсивной терапии, а медсестра, которая ведет меня в ее палату, спокойна и никуда не торопится. Я провела достаточно времени в больницах, чтобы понять, что персонал обычно более собран, когда на кону стоит жизнь пациента.

Она открывает дверь, и там я вижу свою мать, сидящую в постели, подключенную к манжете для измерения артериального давления, но больше ничего. Я не вижу никаких проводов для ЭКГ, а они с Марен обе уткнулись в свои телефоны, как будто это Старбакс и они ждут друзей.

Какого хрена?

Я бросаю чемодан на пол.

— Что происходит? — спрашиваю я у Марен. — Судя по вашим сообщениям, это звучало как…

Марен поднимает на меня обиженный взгляд. Наверное, мой тон был резким, но она не представляет, от чего я отказалась, чтобы попасть сюда.

— Мама думала, что у нее сердечный приступ, — говорит она, — но теперь они считают, что это была просто паническая атака.

— Ей сделали эхокардиограмму?

Моя мама непонимающе смотрит на Марен, а Марен смотрит на нее.

— Они делали какие-то анализы, — говорит моя мама. — Но к тому времени, как я приехала сюда, мне уже стало лучше.

Я зажмуриваюсь, молясь о терпении. Если бы это была всего лишь паническая атака, она бы не находилась в больнице, а если это было что-то более серьезное, то, черт побери, ей нужен уход лучше, чем сейчас.

Из меня со свистом вырывается воздух.

— Неужели никому не пришло в голову сообщить мне, что это была паническая атака?

Мама пожимает плечами.

— Мы решили, что ты уже в самолете.

Ого. Я не думаю, что они все это подстроили, но их решение просто не сообщать мне об этом было абсолютно карательным.

— Итак, ты говоришь, что это была паническая атака и что тебе стало лучше к тому времени, как ты приехала сюда сегодня утром. Тогда, почему ты все еще здесь?

— На самом деле мы не знаем, — говорит Марен. — Они нам ничего не говорят.

Я оглядываюсь вокруг.

— Где Роджер? Он ищет врача?

Мама качает головой.

— Больничный ужин был ужасен, поэтому он пошел купить нам еду на вынос.

Я подхожу к стене и нажимаю кнопку вызова медсестры, которая входит неторопливо, как человек, знающий, что с моей матерью все в порядке, — не то чтобы я винила ее, потому что, судя по всему, так оно и есть.

— Я бы хотела взглянуть на все анализы, которые моя мама сдавала сегодня, — говорю я ей.

— О, — говорит она, ее рот складывается в карикатурный круг. — Мне нужно посоветоваться с врачом.

Меня это раздражает — моей матери не нужно разрешение врача, чтобы увидеть результаты своих гребаных анализов, — но я пропускаю это мимо ушей, потому что в палату входят Роджер и Чарли, а Чарли потом точно будет высмеивать меня за то, что я затеяла скандал с персоналом.

— А вот и наша маленькая сбежавшая невеста, — говорит он, подходит и обхватывает меня за плечи.

Я отстраняюсь от него.

— Ты только что был с отцом или с горячей медсестрой в пустой палате?

— Сейчас у них нет свободных палат, — говорит он. — К сожалению.

Я закатываю глаза.

— Это еще больше сбивает с толку — зачем мама остается на ночь, если, судя по всему, нет никакой необходимости это делать.

— Мы знали, что ты придешь и все прояснишь, Котенок, — говорит он с ухмылкой. — Хотя, должен сказать, что для человека, который обычно все держит под контролем, в последнее время ты сама была немного беспорядочной, не так ли?

Я подавляю приступ вины. Он не может знать, что я была с Миллером — мой отец тот еще затейник, но он не мог раскрыть нас, не признав свою собственную роль во всем этом.

Кроме того, он понятия не имеет, как далеко все зашло.

Доктор входит в палату с усталостью человека, который несколько часов подряд общается с моей мамой, и поднимает бровь на мамин контейнер с едой.

— Обычно мы не предлагаем людям, поступившим в больницу с возможной кардиологической проблемой, ужинать красным мясом и картофелем, — говорит он.

Она хлопает ресницами.

— Я умирала от голода. Ужин был просто ужасным.

Он улыбается только потому, что она все еще привлекательна, и этот прием продолжает действовать на мужчин всех возрастов.

— Это гарантирует, что вы не захотите здесь остаться.

У меня нет времени смотреть, как моя мать пытается соблазнить шестого мужа на глазах у своего пятого.

— Я бы хотела увидеть анализы, сделанные при поступлении, а также ее обследования, — вмешиваюсь я. — Полагаю, была сделана эхокардиограмма?

— Вы врач?

Я скрежещу зубами.

— Нет, я не врач, и, как вы прекрасно знаете, мне не нужно быть врачом, чтобы посмотреть анализы с ее разрешения, так что, я хотела бы их увидеть.

Моя мама задыхается.