Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 52)

С этими словами она развернулась и направилась к свободному месту рядом со мной.

Она была мне знакома.

Я мгновенно поняла, кто она.

Это лицо я узнала бы где угодно.

Глава тридцать шестая

Она была прекрасно мне знакома. Я уже видела эти черные волосы, зачесанные назад, а татуировки на левом запястье и большом пальце руки помнила по фотографиям, выложенным в Сети. Вблизи она выглядела иначе: черты лица были гораздо более резкими, более запоминающимися. Не забыла я и эту манеру выставлять вперед бедро, перенося вес тела на одну ногу, и черную сумку, с которой она приходила на похороны. Но все не ограничивалось только тем, как она выглядела, в какой позе стояла и какими вещами обладала. У меня было такое чувство, что я знаю, как работает ее голова, как она мыслит.

– Я вас знаю, – произнесла я.

– Знаете, – подтвердила она. – Хотя я не планировала попадаться вам на глаза. Но, с другой стороны, не могла же я предвидеть, что ко мне прицепится этот псих. Если честно, он слегка выбил меня из колеи. Кошмарный тип, правда? Он уже второй раз за мной увязывается. Кому вообще может понравиться, когда его преследует незнакомый человек?

Она вскинула бровь и рассмеялась.

Ее наглость меня поразила; она держалась так самоуверенно, так бесстрашно. Наверное, я должна была испугаться. Я это понимаю. Очевидно, получив от нее самой подтверждение того, что она преследует меня – по всей вероятности, уже несколько месяцев, причем с худшими намерениями, – я должна была лишиться присутствия духа. И тем не менее в тот момент это придало мне уверенности. Я была права. Меня преследовали. Я не ошибалась.

– Вы действовали куда более топорно, чем вам представлялось, – сказала я. – Я вас видела. И даже не один раз.

– О, в самом деле? – осведомилась она. – Черт побери! Какая неприятность.

Раньше я не замечала, какое у нее привлекательное лицо.

– Чего вы хотите? – спросила я.

– Я хочу знать, куда вы ездите каждую субботу, – отозвалась она. – Вы же не будете против, если я присяду?

Я отрицательно покачала головой, потому что не хотела, чтобы эта нахалка сидела рядом со мной и прикидывалась, будто мы с ней подруги и вовсе не она вываляла меня в грязи при всем честном народе.

– Буду, – отрезала я. – Еще как буду против.

– Ой, только не начинайте, – скривилась она.

– Вы только что намекнули, что преследуете меня, а теперь хотите сесть рядом – и что? Поговорить по душам? Нет. Мне это неинтересно.

– А вы, оказывается, любительница устроить драму на ровном месте, – усмехнулась она. – Вот уж не ожидала. Я думала, что вы будете вести себя очень сдержанно, даже безразлично, а тут такой фонтан эмоций! Разве не странно, учитывая, что это на самом деле никакая для вас не новость? Раз уж вы были в курсе, что я за вами слежу?

Это вывело меня из себя. Меня взбесил ее намек, что я веду себя как истеричка, ведь мне отчаянно хотелось продемонстрировать ей ровно противоположное: спокойствие, невозмутимость, самообладание.

Она как ни в чем не бывало опустилась на соседнее сиденье. Ее локоть соприкоснулся с моим, и узорчатый трикотаж ее топа защекотал мою голую кожу. Я чувствовала, как во мне разгорается гнев, и твердила себе, что должна игнорировать его и быть осмотрительной, действовать скорее расчетливо, нежели безжалостно.

Она вздохнула и провела рукой по волосам.

Руки чесались надавать ей пощечин, хотя я и знала, что насилием ничего не добьешься. Все в ней – самодовольная ухмылка, розовый топ, наглость – выводило меня из себя. Она обвинила меня в убийстве, причем не один, а целых два раза. Если верить ее клевете, я убила собственного мужа. А когда Марни наконец начала оправляться от своего горя и нашла в себе силы жить дальше, эта мерзавка, которая сидит сейчас рядом со мной, выбила почву у нее из-под ног, затормозив наше движение вперед.

– Вы должны выйти на следующей станции, – сказала я.

– Но тогда я так и не узнаю, куда вы едете, – заметила она и, поставив ногу на сиденье, принялась перевязывать шнурок.

– Вы могли бы просто меня спросить, – процедила я. – Тут нет ничего интересного. И честно говоря, если ваше расследование привело вас сюда, то вам определенно пора остановиться. Я еду к своей матери. Я навещаю ее каждые выходные и всегда езжу этим поездом.

– Где она живет?

– На конечной станции.

– А можно мне адресок?

Она заговорщицки мне улыбнулась, как будто мы с ней были заодно. Потом спустила ногу обратно на пол и стала поднимать и опускать пятку, не отрывая носка, так что на голени заиграли мышцы, а загорелое бедро слегка заколыхалось.

– Она живет в доме престарелых, – сказала я. – У нее деменция.

Я хотела казаться откровенной, словно мне нечего было скрывать, и поэтому добровольно выдавала ей информацию, чтобы произвести впечатление невиновной.

– Сочувствую, – произнесла Валери. – Это очень грустно.

– Что так? – спросила я. – Потому что она не сможет ничего вам рассказать?

На ее лице мелькнуло выражение потрясения.

– Нет! – возмутилась она. – Как вы можете говорить столь ужасные вещи? Это совершенно не так.

– Ага, как же, – буркнула я.

Я не знала, была ли она сейчас искренней. Да это и не имело значения.

Валери оглянулась через плечо, на ряды зеленых изгородей, проносящихся за окном.

– Вы считаете меня чудовищем, – сказала она. – Но это не так. Я просто знаю, что во всей этой истории что-то нечисто, и хочу это раскопать. И поэтому я должна продолжать то, что делаю. Боюсь, дальше будет только хуже.

Наверное, мое лицо исказилось, и, быть может, она прочла на нем страх, который гнездился в моей душе, потому что ее взгляд смягчился и стал почти сочувственным.

– Простите, – произнесла она. – Это прозвучало как угроза, да?

– А это было что-то другое? – поинтересовалась я.

– Да, вы правы, – согласилась она. – Наверное, так и есть. Вам кажется, что я уже приближаюсь к разгадке?

– Там не к чему приближа…

– Бросьте, – перебила меня Валери. – Вы знаете это ничуть не хуже моего. Вся ваша история шита белыми нитками. И она развалится на части, если потянуть за нужную ниточку. Я намерена отыскать ее.

– Вы ошибаетесь, – пожала плечами я. Прозвучало это неубедительно.

– Впрочем, я не считаю, что вы убили своего мужа, – сообщила она. – Если это вас утешит.

– Это меня не утешит.

– Я вам даже, пожалуй, сочувствую. Это тяжело.

– К этому привыкаешь, – отозвалась я. – Как к любому дерьму.

– О, я вас понимаю, – кивнула она. – Иногда мне приходится изрядно накачаться водкой, чтобы меня хотя бы немного отпустило… – Она принялась крутить серебряное кольцо, надетое на большой палец. – Я только что вспомнила про то сообщение. – Она поморщилась. – Я оставляла вам сообщение. На автоответчике. В общем, на следующее утро я чувствовала себя просто ужасно, не надо мне было столько пить. Но я говорила серьезно.

– Про то, что вы по-прежнему ведете ваше расследование? – спросила я. – Очень рада, что Марни даже не подумала слушать эту чушь, а сразу ее стерла.

Валери слегка склонила голову набок, и глаза у нее расширились. Я немедленно поняла, что сделала ошибку.

– Что вы хотите сказать? Что она не стала его слушать?

Я покачала головой.

– Я думала, она его прослушала, но не заинтересовалась.

Я ничего не ответила. Семейство, сидевшее напротив, сошло в Ричмонде. В самый последний момент перед выходом возникла небольшая суматоха: все ли взяли свои шляпы и рюкзаки, куда запропастился солнцезащитный крем, – и мать, смущенно улыбнувшись нам, поспешно потащила всех к выходу, пока двери не захлопнулись и поезд не отправился дальше.

Кондиционер чихнул, загудел и, на прощание свистнув, заглох. Без мерного гудения вентилятора и шипения охлажденного воздуха в вагоне внезапно стало очень тихо. Температура начала расти. Я встала, чтобы открыть окно, но оно было заблокировано. Как и все остальные окна.

– Ну что, принцесса? – раздался у меня за спиной мужской голос.

Я обернулась и увидела того самого скандалиста. Он уселся напротив нас, там, где еще минуту назад сидела семья.

Я осталась на ногах, ничего не говоря.

– Так что ты там блеяла?

Он говорил на повышенных тонах, и остальные пассажиры начали оборачиваться, внимательно глядя на нас и выжидая, чтобы понять, как будет развиваться ситуация. Может, они все это время слушали наш разговор? Если так, интересно, многое ли им стало ясно?