Элизабет Херман – Чайный дворец (страница 16)

Пуфогель, который до сих пор не имел либо смелости, либо возможности вмешаться, с ужасом прижал бумаги к груди.

– Позвольте! Что вы себе позволяете?!

– И вы еще называете себя адвокатом? – прошипела Лене. – Что вы для меня сделали?

Пуфогель сглотнул, пытаясь сохранить самообладание, и обратился к судье:

– Пиратство карается смертной казнью, как и предумышленное убийство. Эти два преступления отвратительны, но я прошу о снисхождении. Повесьте ее только один раз.

– Что?! – закричала Лене, голос которой теперь дрожал не только от ужаса, но и от недоумения.

Уже направляясь к выходу, Фабрициус лениво заметил:

– Присоединяюсь к просьбе. Ввиду юного возраста преступницы одного раза будет достаточно. Желаю всем благословенной трапезы, господа.

Драгуны схватили Лене за руки.

– Нет! – закричала она, сопротивляясь из последних сил. – Вы не можете так поступить! Нет!

Судья громко ударил молоточком по столу и объявил:

– Смертная казнь через повешение состоится на рассвете. Следующий!

Как бы Лене ни сопротивлялась, как бы ни кричала и как бы ни размахивала руками, ее все равно повели обратно в камеру. Вокруг стояла тяжелая тишина – кто-то смотрел с состраданием, кто-то с отвращением, но никто не вмешивался. На следующее утро, в пять часов, ее жизнь подойдет к концу.

Лене попросила бумагу, чтобы написать прощальное письмо, но ей отказали. Она умоляла, чтобы ей позволили отправить весточку сестрам, но просьбу отклонили.

Сквозь зарешеченное окно проникал тусклый свет. Стены здесь были не такими сырыми, как в подвале, но холод все равно пробирал до костей. Лене чувствовала, как горят щеки, и думала: «Даже если начнется лихорадка, я все равно не успею выздороветь».

Ночь она провела в полудреме, мучимая кошмарами и горькими мыслями. Было еще совсем темно, когда ее разбудил скрип открывающейся двери. В камеру вошел мужчина в сутане, державший в одной руке керосиновую лампу, а в другой – Библию.

– Я отец Евсевий, – сказал он с легким поклоном.

Высокий, с продолговатым лицом и редеющими волосами, капеллан осторожно пригнул голову, чтобы не задеть низкий потолок. Он явно был привычен к подобным визитам – даже не обратил внимания на то, как за ним закрыли дверь. Осветив пустое ведро для нужды, он перевернул его, чтобы сесть.

– Я провожу тебя в последний путь.

Вообще-то он выглядел рассудительным человеком и наверняка умел приносить утешение даже в самые тяжелые часы, но Лене не думала, что он придет так рано.

То, что смертница не бросилась к нему сразу, а осталась сидеть на своей соломенной подстилке, заставило его приободряюще улыбнуться.

– Мы будем молиться вместе. Слово Господне принесет тебе утешение и…

– Вы можете сходить в приют? – прервала его Лене.

Капеллан положил Библию на колени и сложил руки.

– Дочь моя, давай помолимся за спасение твоей души.

– Моей душе не будет спасения, если вы не передадите весточку моим сестрам. Они там, в приюте… – Голос Лене дрогнул. Она думала, что выплакала уже все слезы, но ее глаза снова наполнились влагой. – Вы можете навестить девочек?

Капеллан задумался.

– Как их зовут?

– Зейтье и Ханна Воскамп.

– Это можно устроить. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать. Девятнадцать будет в июне… – Лене осеклась. – Зейтье восемь, Ханне двенадцать. Мы потеряли родителей в один день. И младенца, которого, надеюсь, похоронили вместе с матерью.

– Мне очень жаль.

– И… подождите, пожалуйста… – Она вытащила мешочек с чаем. – Я бы хотела сделать сестрам подарок. Это все, что у меня есть. Не знаю, имеет ли эта вещица какую-то ценность, но, быть может, они выручат за нее немного хлеба.

Нащупав монету, Лене протянула ее священнику, который удивленно поднес ее к свету, держа между большим и указательным пальцами.

– Откуда она у тебя?

– От одного из пассажиров «Леди Грей», которого я спасла. Мы с отцом не хотели быть пиратами. Заметив, что огонь на маяке не горит, мы попытались развернуться. Но отец упал за борт. Я услышала крик и бросила веревку, думая, что это он… – Лене прикрыла лицо руками, сдерживая рыдания. – Но это был не он.

Священник осмотрел монетку с разных сторон. Его особенно заинтересовали отверстие в центре и надписи.

– Она валялась на берегу вместе с вынесенным морем добром?

Лене опустила руки.

– Нет! Меня там не было! Клянусь! Я получила монету от человека, которого спасла. Его звали Пу И, он направлялся в Бремен.

– Ты знаешь, что это?

– Монета?

– Китайская монета. – Священник вернул ее обратно, что показалось Лене плохим знаком. – Я видел такую в одном из иллюстрированных журналов, которые люблю читать. Особенно мне интересны статьи о дальних странах. Эта монета дает право на торговлю чаем в Китае.

Святой отец сделал паузу, словно ожидал какой-то реакции, а потом продолжил:

– Торговля чаем, как и любыми товарами из Китая, строго регулируется. Только те иностранные купцы, которые пользуются абсолютным доверием китайцев, могут покупать товары в Кантоне. И лишь немногим избранным позволено въезжать в Китай. Я не знаю, дает ли эта монета такие права. Но она очень ценная. Очень, очень ценная.

Все это казалось нереальным. Слова капеллана не укладывались в голове. Эта монетка – и очень ценная? Она дает право торговать чаем? Ничего себе – узнать об этом в день своей казни, сидя в тюремной камере! Похоже, судьба обладает странным чувством юмора.

– Ты кому-нибудь о ней говорила?

– Нет. И на суде у меня не было возможности сказать хоть что-то. Мне не поверили. Сегодня я умру за то, чего не делала. Вы должны попросить отсрочку! Это же доказательство, правда?

Капеллан потер подбородок и покачал головой, выражая сомнение.

– Ты виновна, Лене. Ты могла заполучить эту монету самыми разными путями.

– Есть только один путь, вот что я вам скажу. Как бедной девушке из Хогстерварда удалось бы связаться с китайскими торговцами чаем и получить разрешение на торговлю? Зачем?

Капеллан скользнул взглядом по ее истощенной фигурке и не очень убежденно сказал:

– Некоторые молодые женщины сбиваются с пути добродетели…

Прошло несколько секунд, прежде чем Лене осознала смысл услышанного.

– Нет. Не я.

Капеллан встал, перекрестил Лене и пробормотал несколько слов, которые она молча слушала, охваченная гневом.

– Я вернусь позже, – сказал он и постучал в дверь камеры. Дверь открылась. Ханнес заглянул внутрь и отошел, пропуская святого отца.

– Хотя бы пошлите им весточку! Обещайте! Прошу вас! – крикнула Лене ему вслед.

Капеллан кивнул, и дверь закрылась, погружая камеру в темноту.

Возможно, следовало бы помолиться… но Лене не находила слов. Бледная заря робко проникла в камеру. За стенами, наверное, серо и ветрено. Как же ей хотелось поднять лицо к небу, закрыть глаза и вдохнуть полной грудью! Она горько сожалела о каждом миге, который не ценила, о каждом дне, который, несмотря на все тяготы и лишения, был днем на свободе, а она этого не осознавала.

Монетку Лене отдаст капеллану. Если та действительно настолько ценна, как он говорит, возможно, ему удастся продать ее, а вырученные деньги передать ее сестрам. Несмотря на гнев, который Лене испытывала к святому отцу, тот казался порядочным человеком.

Она лежала на убогом соломенном тюфяке, пытаясь воскресить в душе светлые воспоминания. Их было немного, но все же были. Время, проведенное с отцом. Смех и шутки женщин на отмелях, с которыми они долгими летними днями ловили креветок. Ярмарка и объятия Матца. Робкий поцелуй, его жаркое дыхание у нее на шее, его дерзкие руки… Любовь Ханны и Зейтье, которой они так щедро одаривали ее день за днем, их нежная кожа, пахнущая свежей травой после того, как они возвращались домой с лугов… Воскампы были бедны, жили на окраине деревни, вдали от общины. Жизнь была трудной и, как могло показаться, лишенной радости. Но остались и теплые воспоминания, мимолетные, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь густую листву деревьев. Достаточно яркие, чтобы теперь в них верить.

Лене поклялась себе, что не произнесет ни слова, не станет молить о пощаде. Она встретит палача с гордо поднятой головой. Но теперь, когда время пришло, силы покинули ее, и она не смогла даже подняться.

– Уже пора? – прошептала она, увидев Ханнеса.

Тот почесал в затылке и посмотрел в сторону двери, где стоял мужчина в форме.