Элизабет Говард – В перспективе (страница 60)

На следующее утро солнца не было – только серая, гнетущая, почти осязаемая жара. Все сошлись во мнении, что грозы не миновать, и провели утро, вяло возражая друг другу по всем прочим поводам. Антония позавтракала рано, чтобы избежать встречи с остальными, и ушла в сад: «Уделю прополке не меньше двух часов, а потом почитаю, но не роман, а что-нибудь действительно серьезное». Так она спланировала бесцельную изоляцию, в которой вдруг обнаружила себя; но, оставшись одна в своем саду, она думала о ней постоянно, а позднее, наедине с книгой (она выбрала ту, которая не обеспечила ей компанию какого-либо рода), она начала с болью и испугом ощущать точность беспощадного вопроса «ну и что же мне теперь делать?». К концу утра она почти с благодарностью приняла испытание вторым завтраком.

Во время завтрака, еще до того как Антония успела пережить первые моменты неловкости в окружении гостей, разразилась гроза. Когда издалека донесся первый тяжелый раскат грома, Карран наклонился над столом, придвинувшись к ней, и спросил:

– Когда все закончится и природа станет прекрасной и свежей, вы не согласитесь взять меня на прогулку верхом?

Она сидела лицом к окну, и он увидел отражение молнии в ее глазах, когда она вдруг взглянула на него и ответила:

– Да!

Позднее за время застолья он заметил, что и без молнии в ее глазах сохраняется выражение удивления и радости.

Было около пяти вечера, когда они выехали – он на крепкой серой лошади, на которой иногда ездил ее отец, она – на своей складной и милой темно-рыжей. Она спросила, хочет ли он поехать куда-нибудь в определенное место, и он ответил, что, поскольку ничего здесь не знает, выбор маршрута всецело предоставляет ей. Они не спешили, пробираясь вниз по крутому склону холма к роднику, наблюдали и оценивали друг друга. На лошади он сидел так, словно вырос в седле, а он думал, что она держится с грациозным напряжением, которое физически ей идет. Они ехали молча – мимо родника, полные журчащие желоба из которого опорожнялись в ручей, мимо хмельника, буйного, в каплях дождя, до угла с бездействующей мельницей. Пруд при мельнице заболотился, здесь ощущался сладкий заварной запах алтея, и она приметила пару исступленно вьющихся стрекоз. Когда они свернули с шоссе на верховую тропу, в маленькой церкви пробили пять обычным для нее по-детски отрывистым манером. Выглянуло вечернее солнце, высветило одуванчики в сырой, мглистой траве, окутало высокие живые изгороди по обе стороны от тропы свежим, золотисто мерцающим маревом; паутина, льнущая к кустам шиповника и ежевики, была так густо унизана мелким речным жемчугом капель, что свисала ломаными фестонами; негустой туман вдалеке на полях лежал мягко, как легкий дым; небо, чисто умытое, избавленное от туч и спокойное, возвышалось над этим обилием сияющих подробностей с безграничной и отрешенной безмятежностью. Антония перевела взгляд с неба на своего спутника и увидела, что он наблюдает за ней.

– Дальше здесь удобнее перейти на быстрый галоп, – сказала она. – Я насмотрелась по сторонам, пока мы ехали шагом.

– Я тоже. И открывал для себя смысл выражения «смотреть чужими глазами».

– Правда? – неловко переспросила она: эти его слова ей не понравились. И он сразу же отказался от этой заезженной личной позиции. Ей не нравится! – думал он. – Она другая; очень молода – и застенчива, это несомненно. А вслух сказал: – Еще больше, чем всем, что можно увидеть, я восхищаюсь многоцветьем запахов – таких неистово свежих. Вы тоже их заметили?

– Прекрасные и свежие, как вы и сказали.

– Да? И когда же это я такое сказал?

– За вторым завтраком, – нерешительно ответила она.

– Да у вас память, как книга учета!

Но она серьезно посмотрела на него и возразила:

– Мой отец считает, что память у меня практически отсутствует.

Они приближались к лесу: теперь их тропу окаймлял молодой папоротник-орляк, побеги которого туго скрутились, словно ощетинившись от сырости. Антония перешла на легкую рысцу, он последовал ее примеру. В ее кобыле взыграл азарт, она стала рваться вперед, закладывать уши и прядать ими и мотала головой так, что кольца ее охотничьего мартингала скрипели по кожаным поводьям, а шея потемнела от пота. Карран отстал, чтобы понаблюдать за Антонией. Несмотря на напряжение, ее руки были спокойными – хорошие руки, подумал он с профессиональным одобрением.

Они уже въехали в лес, кроны деревьев сошлись над их головами, создавая причудливое освещение из пышного лиственного сумрака и скользящего солнца. Голова Антонии была непокрыта, и шумные капли с деревьев оставляли в ее темных волосах полоски оттенком темнее и расплывались влажными кружочками на ее тонкой белой рубашке. Густая бурая грязь плескалась под копытами, и Антония сказала:

– Боюсь, я вас забрызгаю. Скоро мы выедем из леса, и она знает, что там может перейти на галоп. Она всегда начинает с одного и того же места.

– Вам ведь на самом деле не нужен этот мартингал, да?

– Он вроде бы должен помогать. Когда она прыгает. Она так волнуется, что закидывает головой, и я не могу заставить ее собраться.

– Тогда вам нужен другой, основательный. Эти штуковины только создают у животного ощущение собственной значимости.

Ей понравилось, как он сказал «штуковины», и она со смехом оглянулась на него.

– Вы столько знаете о лошадях потому, что вы ирландец?

– Ну да, а как же иначе-то? Я и родился с серебряными удилами в зубах.

– А вот родиться с зубами вы никак не могли.

– Еще как мог. Я был хоть и мал, но ко всему готов. Моя мать едва успела расстаться со своим флердоранжем, как я взял да и появился – в комплекте с волосами, ногтями и парочкой зубов.

– Которыми вы за жизнь и уцепились, – подхватила она и покраснела.

Он улыбнулся, довольный ее репликой.

– Это верно. Видите ли, наш священник пользовался чрезвычайно широким влиянием. Рост моего отца составлял шесть футов в одних носках, но отец О’Рорк был поперек его шире. «Ты должен жениться на Пэтси Галлахер немедленно, ведь ты же ее соблазнил». – «Ни за что!» – заявил мой отец. «А ты подумай, каким несмываемым позором покроешь ее и на какие муки обречешь себя», – предложил отец О’Рорк, хватая отца за грудки широкой, как лопата, ладонью. Все напрасно. Мой отец твердил, что он тут вообще ни при чем. «В таком случае при всем моем страшном нежелании, которому Бог свидетель, придется мне поднять на тебя руку. Скинь-ка свой пиджак, сынок, – ты еще будешь умолять меня обвенчать тебя прямо в нем». Ну, вот он и отдубасил моего бедного папашу, вырвал у него обещание, благословил его, лежащего в грязи, и пошел своей дорогой. А через три недели поженил их.

За время этого монолога его ирландский акцент стал отчетливым и выраженным – в остальное время в голосе слышался лишь легчайший намек на выговор и характерную интонацию. Он рассказывал с таким живым и раскованным удовольствием, что она, заслушавшись, совсем забыла, что речь идет о его родителях. А когда вспомнила, спросила:

– Они были счастливы?

Кажется, этим вопросом он прежде не задавался, поэтому ненадолго задумался, прежде чем ответить:

– В тех случаях, когда они были под стать друг другу, – да, счастливы. Мой отец был страшно вспыльчивым, а мать – обладательницей настолько утонченного достоинства, что совершенно не ведала страха. Она читала великое множество стихов и книги на французском, глотала их быстрее, чем мой отец – родословные чистокровных рысаков. Но она постоянно ждала, что с ней случится что-нибудь удивительное, и верила в это до самого дня своей смерти. Видите ли, она ведь совершила мезальянс, – заключил он, будто это все объясняло.

– А-а. – Все это было за пределами ее понимания, поэтому она ничего не решилась сказать.

– А теперь расскажите мне о себе. – Незаметно для себя они перешли на шаг, пока он говорил, и уже приближались к воротам на опушке леса.

– Вот здесь и можно проехаться галопом, – объявила она и рысью поспешила вперед, чтобы открыть ворота.

– В таком случае – после галопа. Поезжайте вперед, порадуйте свою кобылку.

Им предстояло объехать с двух сторон большое зерновое поле, перебраться на перелазе через невысокую изгородь, миновать клеверный луг – должно быть, он уже цветет, подумала она, и тут они припустили галопом, и она больше не думала ни о чем, только ощущала кожей ветер и прислушивалась к четкому ускоряющемуся ритму движений лопаток кобылы под ней. Карран держался вровень, пока они не доехали до перелаза, потом придержал лошадь, чтобы пропустить ее вперед. Ее кобыла взяла препятствие высоким и небрежным прыжком, чуть замешкавшись на другой стороне. Он был прав насчет шпрунта, подумала она. В воздухе смешивались запахи – клевер и приятно пахнущий пот ее лошади, ветер сдул волосы ей на глаза – слишком отросли, – потом обратно, воздух, его вечная радость, и тут они сбавили скорость, направляясь под горку к дорожке между живыми изгородями. Она обернулась к нему, разрумянившись от восторга.

– Сколько уже раз здесь ездила, но это всегда чудесно.

– Да? – На миг их взгляды встретились, и этот миг был настолько эмоциональным, что любые его слова только снизили бы его остроту. Но ему было присуще интуитивное умение отмерять длительность пауз, и точно в разгар ее смущения он продолжал: – А теперь расскажите мне о себе. Прямо сейчас, воспользуйтесь этой унылой дорожкой, вознамерившейся заставить нас поплатиться за галоп. Украсьте ее историей вашей жизни. Все, что я знаю о вас – ваше очаровательное лицо, ваш милый голос и то, что ездите верхом вы гораздо лучше, чем играете в теннис.