Элизабет Говард – В перспективе (страница 59)
Она проснулась в блаженно пустом доме, солнечным вечером после жаркого дня. Пока она спала, розы в вазе рядом с ней распустились так, что в экстазе изнеможения обронили крайние лепестки; в комнате было прохладно, снаружи далекая кукушка успокаивала слушателей – куковала раз, другой, затем делала паузу, взяв на себя ответственность за звук и тишину.
Сон освежил ее и пробудил острое любопытство, как будто посулил ей некое невероятно волнующее открытие, которым она, проснувшись, должна была заняться. Потянувшись, она выбралась из кресла, взглянула на часы, но стрелки на ее запястье неслись галопом с таким удивительным пренебрежением к своим функциям, что она так и не поняла, который час. Она довольно размышляла, что все наверняка уехали в гости – а она сбежала от них, пусть ненадолго, – когда в дверь постучали. Новую горничную прислали сообщить ей, что ее мать и остальные задержатся в гостях и к ужину не вернутся. Ее отец пожелал поужинать на полчаса раньше, чем было условлено, – устроит ли это мисс Антонию? Пока горничная передавала это сообщение, ее взгляд блуждал по комнате – беспорядочно, нервно, как у неопытного криминалиста. Глаза у нее были красные, заметила Антония, лицо припухшее и тускло-розовое, новенький передник выглядел как бумага, а глупая наколка на влажных волосах оттенка соломы смотрелась жалко и неуместно. Отмечая все это и выяснив, что сейчас около семи – но горничная выразила готовность сходить и уточнить, если мисс Антония пожелает, – Антония сообразила, что ничего не знает о новой горничной, кроме того, что сейчас заметила.
– К сожалению, я не знаю вашего имени.
– Доркас, мисс. – Она потупилась.
Антония неловко осведомилась:
– У вас все хорошо? Есть все, что вам нужно?
– Немножко чудно́ поначалу. Но я уже почти освоилась. Раньше не бывала в услужении. Ни разу. – Этот приступ откровенности дался ей нелегко: коротко взглянув на Антонию и кое-как попытавшись улыбнуться, она принялась скручивать угол передника мягкими розовыми пальцами.
– Тоскуете по дому?
Но Доркас, уставившись на нее с упорным непониманием в глазах, ответила только: «Чудно́ поначалу, но я справлюсь, мисс», и у Антонии осталось ощущение неловкого любопытства, вовсе не то, с которым она приступила к расспросам.
– Конечно, справитесь. – Она улыбнулась, а молоденькая горничная снова уставилась в пол. Задавать новые вопросы Антония не решилась. – Значит, ужин в половине восьмого?
– Да, мисс.
– Спасибо, Доркас.
– Вам спасибо, мисс. – И она вышла, захлопнув дверь так нервно и осторожно, что та открылась. Обе сошлись лицом к лицу, чтобы закрыть ее. – Извините, мисс.
Антония увидела, как крупная грушевидная слеза скатилась по лицу девушки, но на этот раз они сумели улыбнуться друг другу – робкое признание заслуг двери…
Переодеваясь к ужину, Антония вообразила предстоящий вечер: саму себя, сидящую напротив отца, и вазу зеленого стекла с примулами между ними; какими они выглядят друг для друга; шанс на то, что наедине они предпримут исследование неизведанных областей общения, которые, как ей казалось, должны располагаться между социальными обычаями XVI века и тем, как провели сегодня утро в Гастингсе ее мать и Джордж Уоррендер; вероятность, что он потешит ее любопытство личным опытом: поскольку она ничего о нем не знает, стало быть, наверняка есть то, что она должна знать… О своем отце, о папе, которого зовут Уилфрид.
Он отложил книгу с явной неохотой, когда она вошла в комнату, и, пока приближалась к нему с таким чувством, будто встречается с ним впервые, заметила, как он стрельнул сожалеющим взглядом в сторону книги, и ее осенило: такие взгляды настолько вошли у него в привычку, что он перестал скрывать их.
Он спросил:
– Налить тебе хереса?
Его манеры по отношению ко всем, кроме энтузиастов, сведущих в предмете его научных интересов, оставались неизменными: точно так же он повел бы себя, окажись на месте Антонии любой другой человек, которого он увидел впервые в жизни.
– Я принесу. – Наполнив бокалы, она пристроилась на подлокотнике дивана и спросила: – А если бы мы встретились в первый раз?
Она увидела, как он прищурился, свыкаясь с этой замысловатой и малозначительной мыслью, потом ответил:
– Думаю, мне все равно следовало бы предложить тебе бокал хереса.
– Вот и я так подумала. – Она выжидательно смотрела на него, но он не спешил отвечать, и она продолжала: – А что бы ты предпринял затем? О чем разговаривал бы со мной за ужином?
Он взглянул на нее с настороженной обреченностью.
– Вероятно, там были бы и другие люди. Вряд ли мне пришлось бы постоянно говорить с тобой. – Он прервал себя излишним сухим кашлем. – Ты ведь знаешь, мои способности к светским беседам ограниченны.
– А им обязательно быть светскими? В смысле если бы рядом не было других людей, разумеется. Неужели ты не захотел бы… – Она замялась, пытаясь выяснить в первую очередь для самой себя, что она имеет в виду. – Неужели ты не захотел бы, чтобы мы узнали, какие мы?
– Право, не знаю, дорогая моя Антония. – По голосу она поняла, что он на грани тревоги. – В любом случае эта гипотеза абсурдна. Мы знаем друг друга много лет.
– Не думаю, что я знаю о тебе хоть что-нибудь.
Он снова кашлянул.
– Знать практически нечего. – И он жестом, показывающим, что все доводы исчерпаны, допил херес. – Так или иначе, члены одной семьи, видишь ли, не занимаются изучением друг друга. Они стремятся покорять новые территории. Можно, конечно, посвятить себя и внутрисемейным исследованиям, но не думаю, что такой ум, как у тебя, можно применить к исследовательской работе. Пойдем ужинать? На стол подали еще до того, как ты спустилась.
– Прошу меня простить! – Она в отчаянии взглянула на часы. – Я подвела на них стрелки некоторое время назад. Они не останавливаются, просто идут не с той скоростью. Надо было тебе меня предупредить.
Он забрал у нее бокал и вместе со своим аккуратно поставил на поднос, сказав:
– Ничего страшного. Ужин холодный.
И его голос, подумала она, точно такой же, как ужин.
При свете шести свечей они съели холодный язык; примулы в вазе она вспомнила, а их лица с резкими тенями свечей – нет, и эта неточность воображения лежала наискосок у нее в голове, мешая полностью сосредоточить внимание на настоящем, а тем временем он заполнял несколько удивительных пробелов в ее ясности, моментов, когда она могла запомнить, заметить или предвидеть, загроможденной панорамой слов, произносимых машинально и бездумно, разложенных, как знакомые предметы в привычном беспорядке на туалетном столе. Итак, язык они съели, но во время паузы, пока им меняли тарелки, она присмотрелась к нему – он имел вид безразличного портрета, неизменного и непроницаемого, – и решила предпринять еще одну попытку пробиться сквозь частокол дочерних банальностей…
– Чем, по-твоему, мне следует заниматься?
Не доверяя порывам любого рода, он ответил просто:
– Я тебя не понимаю.
– В таком случае какая я, на твой взгляд? Какой ты меня видишь?
– Тебе надлежит помнить, что я не знаком с достаточным количеством девушек твоих лет – в сущности, не знаком ни с одной. Следовательно, у меня нет критериев для сравнения.
– А тебе они необходимы? Разве нельзя просто рассмотреть меня – и сказать мне? Я правда хочу знать, – добавила она.
Некоторое время он пристально всматривался в нее. Он сидел совершенно неподвижно, и было что-то в его застывшем, лишенном юмора выражении лица, что она сочла и жалким, и немного пугающим.
– Женщины неизменно озабочены внешним видом чего бы то ни было. Полагаю, в большинстве случаев – влиянием собственной внешности на окружающих. Видимо, ты хочешь услышать от меня, что ты хороша собой, – впрочем, мне следовало вспомнить, что многочисленные молодые люди, непрестанно мелькающие в этом доме, наверняка потешили твое тщеславие и без моей помощи, – но да, ты кажешься мне наделенной всем необходимым, чтобы сделать несчастными ряд мужчин, если в этом заключается цель. Несомненно, когда-нибудь ты выйдешь за одного из них замуж, и, поскольку ты не выказываешь ни определенного интереса, ни способностей в каком-либо ином направлении, полагаю, что, как и большинство молодых привлекательных женщин с рядовыми умственными способностями, брак и все, что к нему прилагается, и станет твоим родом деятельности.
Наступила мертвая тишина. Потом он спросил:
– Разве ты не это хотела узнать?
Резкость в его голосе пропала, но она была слишком подавлена, чтобы это заметить.
– По внешности я не специалист. Возможно, я ошибаюсь. Но у тебя масса возможностей выяснить все самой.
Ответить она была не в силах. Вердикт, который он вынес ее уму (не кто-нибудь, а
Уже выходя из столовой, он вдруг снова вспомнил про нее и позвал:
– Зайди ко мне в кабинет. У меня есть кое-что для тебя.
Поверх стопы писчей бумаги на его столе лежал покоробившийся том «Нортенгерского аббатства». Он взял книгу и отдал ей.
– Твоя книга. Ее принес в дом Джеффри Карран. Сказал, что ты оставила ее на солнцепеке возле теннисного корта сегодня днем. По-моему, ни один человек, которому по-настоящему небезразличны книги, не обошелся бы подобным образом даже с романом. Ну, мне пора работать. Спокойной ночи, моя дорогая.