Элизабет Говард – В перспективе (страница 58)

К тому времени как она отнесла спаржу на кухню, ее слишком разморило, так что хотелось лишь одного: поваляться в саду, дочитывая «Нортенгерское аббатство». Гамаки у них были, но в этом году их еще не развесили. Она вздохнула: что-нибудь вечно шло не так, когда она пыталась повесить их в первый раз; как бы старательно их ни сворачивали, они злорадно гнили в домашнем зимнем саду. «Хотя бы гамаки ты могла бы повесить», – сказала ей мать. В любом случае днем поиграть в теннис ей не светит. Желающих уже и так слишком много, а ее, отнюдь не горящую желанием и играющую слабо, вряд ли позовут хотя бы на один сет.

Ко второму завтраку все выбились из сил. Корт был укатан и размечен, но Инид и Бобби друг с другом не разговаривали. Только Араминта и Джордж казались довольными. К столу они опоздали – заезжали в паб выпить по чуть-чуть: горничную в машине укачало, так что все равно пришлось остановиться. Марго объявила, что у нее разболелась голова, Алистер сказал, что в субботу в Баттле не протолкнуться. Уилфрид почти не вносил свою лепту в общий разговор: узнав, что Араминта забыла про его книги, он погрузился в терпеливое молчание. Один лишь Карран пытался разговорить его, заметила Антония во время еды; она следила, как отец постепенно увлекается объяснением сути его нынешней книги, потом – как Карран слушает, всячески изображая понимание и заинтересованность. Поначалу ей казалось, что Карран просто выказывает хорошие манеры, но к концу завтрака она почти уверовала, что ему в самом деле небезразличны обычаи в обществе XVI века. Ей вдруг захотелось спросить у него, но она не решилась.

В три часа начали играть в теннис – смотреть собрались все, кроме Марго, которая удалилась в свою комнату. Корт разбили у подножия крутого откоса, поросшего жесткой травой, на которой улеглись те зрители, кто мог выдержать пребывание на солнце. А солнце пылало. Поначалу Антония делала вид, что смотрит игру, но сама читала книгу, а под конец только притворялась, что читает, и дремала.

Ее разбудил голос матери и кто-то, щекотавший ей руку одуванчиком.

– …На корт с вами, – говорил Карран. Он улыбался, глядя на нее сверху, и одуванчик был у него в руке. – Ваша матушка желает, чтобы вы сыграли в парах.

Она резко села, ошеломленная пробуждением.

– Марго снова с нами. И мы желаем женский парный матч. Бобби и Джордж выбились из сил.

– Чтобы все мужчины смотрели с откоса.

– А я – судья, – сказал Джордж Уоррендер. Похоже, все обращались к ней. Как будто целая вечность пролетела, пока она спала.

– Да скорее, Тони. Ну и горазд же спать этот ребенок! – снова голос матери.

Она беспомощно огляделась.

– А это обязательно? Ты же знаешь, от меня толку мало. Неужели больше никто не?..

Но ее отец и Алистер куда-то скрылись, а женщины стояли у корта, каждая по-своему выражая нетерпение. Поднимаясь, Антония обратила внимание на пульсирующую в голове боль. Карран ободряюще улыбнулся:

– Смелее! Я буду следить за каждым вашим ударом, и, когда вы победите, от радости сотру в кровь ладони, аплодируя вам!

Ей вдруг больше всего на свете захотелось отвертеться от скверного тенниса на глазах у Джеффри Каррана. А когда выяснилось, что ее партнерша – мать, это обстоятельство показалось ей последним элементом тайного замысла с целью разоблачения ее неумелости. У нее ныла голова, солнце словно взрывалось перед глазами и снова слипалось в тяжелый ком у нее в затылке. После того как разыграли подачу, она направилась на свое место лицом к солнцу, вновь и остро чувствуя неуверенность в себе, с ужасным ощущением одолженного кому-то собственного критического взгляда с единственной целью – увидеть все худшее в ней.

Сет открылся подачей ее матери – подачей, которая прошла довольно гладко. Ее мать играла лучше всех, Джордж и Карран аплодировали ей, она легко выигрывала, так что от Антонии не требовалось делать ни единого удара, но, пока она собирала мячи и старалась не путаться под ногами, ее нервозность усилилась, стала невыносимой. После этого гейма мне придется вступить игру – рано или поздно дойдет и до меня очередь подавать, а я не умею: все мячи улетают в сетку или далеко за линию. И все вышло хуже, чем ей представлялось. Вначале Джордж говорил «Не повезло!» всякий раз, когда по ее вине они проигрывали очко, а она с пересохшим ртом извинялась перед матерью, но под конец он вообще замолчал, а она не смела извиниться. Она потеряла счет очкам и даже геймам. После того как ей так и не удалось подать ни единого мяча, мать предложила ей до конца дня подавать снизу: это предложение, сделанное во всеуслышание тоном добродушной покорности судьбе, маскировало, как ей было известно, такой гнев и неприязнь, что глаза защипало от непролитых слез, и она вообще перестала видеть белые линии. На мать она больше не смотрела, взглянуть в сторону Каррана не осмеливалась. Она понимала, что игра не может продолжаться вечно, но муки ее унижения казались нескончаемыми: бегство, которое еще предстояло совершить, газон, который требовалось перейти, направляясь к Каррану, отсутствие других приличных путей, глаза, слова, искреннее сочувствие, прикрывающее глубокое презрение… «У меня разболелась голова… мне так жаль, что я вас всех подвела… да и себя саму… Я только что узнала, что не в состоянии вынести, когда делаю что-либо из рук вон плохо у кого-нибудь на виду…»

Игра кончилась, была проиграна почти всухую. Она медленно зашагала к травянистому откосу, ноги дрожали; извинилась и ощутила на себе их взгляды – «это нисколечко не важно – всего лишь игра…». Собравшись с жалкими остатками достоинства, она не стала ссылаться на головную боль. На полпути вверх по ступенькам она обернулась, услышав, как ее окликнула мать, и увидела, как загибаются на солнце углы страниц ее книги, оставленной рядом с Карраном.

– Тони! У тебя нижняя юбка чуть ли не на дюйм свисает из-под подола – уж постарайся как-нибудь подтянуть ее, а то вид получается определенно комичный.

Она бросила бедную книгу на произвол судьбы, оставила их всех, уставившихся как по команде сначала на ее нижнюю юбку и сразу же потом – на что-нибудь другое.

В своей комнате она умылась, затем направилась в ванную за питьевой водой. Окно ванной было открыто и выходило на маленькую лужайку за домом, где был подан чай.

– …Я не знаю, – говорила ее мать. – Разумеется, мне следовало понять, что у нее просто нет способностей к играм – будь у нее хоть какие-нибудь другие интересы! Уилфрид говорит, что знаний у нее нет вообще, несмотря на годы занятий с гувернантками, и мозги у нее не из тех, с которыми прямая дорога в университет, и хотя небесам известно, что перспектива заполучить синий чулок в качестве дочери достаточно ужасна, даже она была бы лучше этого полного отсутствия интереса хоть к чему-нибудь. Никто даже не заметил ее, если вы понимаете, о чем я, и лично я никого за это не виню. А ее внешность… казалось бы, заурядная девушка должна всячески заботиться о ней, но она-то даже не пытается. Как вспомню себя в ее возрасте! Как же я веселилась! Напропалую! Конечно, я была самой обычной девушкой…

В прервавшем ее шуме галантных возражений Антония различила голос Каррана – неожиданный, резкий, невозмутимый:

– Таких удивительных глаз, как у нее, я в жизни не видел.

Дальше она не слушала. Вдруг кинув взгляд на собственное отражение, она увидела свои глаза – раненые, изумленные и, прежде чем слезы хлынули из них, она убежала к себе в комнату.

Оказалось, это все равно что родиться во второй раз – эта жестокая картина, возможность увидеть себя чужими глазами. Не в силах ни о чем думать, она рыдала, съежившись в уродливом кожаном кресле, в котором провела столько часов, читая о вымышленных людях, рыдала до тех пор, пока из подсознания не явились причины бессвязного плача… Да, у нее в самом деле нет способностей к играм, но игры ее и не прельщают, и это не значит, что у нее вообще нет интересов: просто ее занимают другие вещи, и это казалось неважным до тех пор, пока ее мать не привлекла к ней всеобщее внимание – к ее тупости, отсутствию интересов и в целом невзрачной внешности. Она и не хотела, чтобы ее замечали, и то, что ее заметили при таких неблагоприятных обстоятельствах, сделало перспективу дальнейших появлений на домашних сборищах невыносимой.

Замечание Каррана о ее глазах лишь наполнило ее ужасом дисбаланса, показалось просто ненужной путаницей, нарушающей общепринятые представления о ее в остальном полной ничтожности. В то время ей казалось, что было бы проще считаться непримечательной вообще ничем, что единственное украшение не спасет и не утешит ее, и мысль о том, что единственный человек заступился за нее, просто помешала ей слиться с маскировочным фоном. Ее выдали глаза. Он, наверное, сказал это просто из вежливости, подумала она, а потом, сообразив, что он не знал, слышит она его или нет, захотела взглянуть на себя. Но сейчас ее глаза были просто заплаканными и темными, они ответили ей взглядом, полным серьезного, пытливого беспокойства, и она отвернулась от зеркала, дрогнув с осуждением: «Моя мать совершенно права».

Когда час спустя мать зашла поторопить ее к Фрэмптонам, она застала Антонию свернувшейся клубком в кожаном кресле – несмотря на скрюченность, она спала глубоким и мирным сном, как молодой зверек. Она еще не переоделась, объявила мать остальным, и если они будут ждать ее, то опоздают. Так что ждать ее, конечно, не стали.