Элизабет Говард – В перспективе (страница 62)

– Только посмотри, что ангел Джордж подарил мне. Такая милая крошечная скрипочка из платины. Мечта, правда?

И Антония, с готовностью восхищаясь платиновой скрипочкой, думала, насколько миловиднее выглядит ее мать, когда она добра.

Прибыли гости на выходные, и, если не считать Джорджа Уоррендера, все они были другими, не теми, что на предыдущих выходных: другой мужчина сидел напротив Антонии в столовой. Она наблюдала (как наверняка наблюдала множество раз прежде, только, видимо, не замечала), как гости предпринимают безуспешные попытки увлечь разговором ее отца, и вспоминала, как ровно неделю назад (нет, тогда был второй завтрак в субботу) Карран легко завязал с ним непринужденную и оживленную беседу. Она сидела и с нетерпением ждала, когда кончится, вечер, чтобы сбежать к понятному одиночеству – возможности быть самой собой…

Но, когда она осталась одна, ее счастье, удивительный душевный покой, который пребывал с ней после его отъезда, теперь, казалось, сжался в болезненную точку тревоги, впрочем, с тревогой, несмотря на все беспокойные мысли, она, похоже, свыклась. Мысли не соответствовали одна другой: она чувствовала себя обездоленной и не знала, почему; самой себе она казалась плачевно отделенной от остальных, кто находился в доме, однако не желала присутствия рядом никого из них; ей хотелось, чтобы этот длинный и пустой день закончился, но без малейшего желания начинать следующий; ей стало невыносимо вспоминать в мельчайших подробностях вечернюю поездку верхом после грозы и вместе с тем было страшно забыть хотя бы одно ее мгновение. В состоянии измотанности и опустошенности сон казался не только еще более изматывающим и опустошающим, но и невозможным. Горя и дрожа от противоречивых стремлений и отрицаний этих стремлений, она лежала до тех пор, пока мысли не усыпили ее, и, перед тем как заснуть, задалась вопросом, как ухитрились вынести все, что она чувствует сейчас, бесчисленные люди до нее.

В субботу она решила, что придется смириться с вероятностью, что она больше никогда не увидит его, и в силу этой решимости сознательно провела день так, как обычно.

В воскресенье днем совершенно неожиданно прибыл он. Гости, собравшиеся в доме, играли в теннис, Антония готовила клубнику, чтобы кухарка сварила джем: набрала корзинку ягод, взяла объемистую кастрюлю и миску для хвостиков, устроилась на лужайке перед домом. Клубника, сложенная красивой горкой и доверху заполняющая корзину, тепло и сладко благоухала, далекие звуки тенниса успокаивали и даже радовали, решила она и уже понемногу ощущала, как знакомое уединенное счастье медленно, но верно вливается в нее – как приятно солнце припекает волосы, как работают пальцы, выкручивая хвостик с белым коническим корешком из каждой ягоды, и постепенно становятся прозрачно-розовыми, сладкими на вкус, но более изысканными, чем сахар. Она, пожалуй, могла бы, думала она, поэкспериментировать с этими таинственными, любопытным образом не приносящими удовлетворения ощущениями, которые так завладели ею, – это состояние отлива достигло низшей точки, и теперь она едва могла вообразить прилив, скрывающий приятные, пустые территории, которыми прежде она всегда довольствовалась. «Ты хочешь, чтобы на тебе свет клином сошелся», – часто говаривала ей гувернантка. Но теперь вопрос, как ей казалось, заключался не в желании или в выборе, а просто в приятии.

Потом она услышала подъезжающий к дому автомобиль, и приливные волны в ней чуть поднялись, так что она отчетливо поняла, в чем дело. Это, конечно, приехали новые игроки в теннис.

Она услышала, как открывается калитка, и увидела его. Ее сердце сделало судорожный скачок и остановилось в совершенно непривычном положении. Он увидел ее и быстро направился к ней через лужайку – не говоря ни слова, только улыбаясь дружелюбно и заговорщицки.

– Я пробрался сюда тайком. Приглашения приехать я не получал. Как думаете, будет скандал? – Он вел себя так, словно и не уезжал никуда.

– Нет… нет, уверена, что не будет. – Ей казалось, что в отъезде он пробыл не меньше года.

– Мне нравится видеть вас в окружении клубники. Не могу выразить, как это зрелище ласкает мне взгляд. Можно мне съесть одну?

– Конечно.

– Выберите ее для меня. Или не хотите? – добавил он, заметив, как ее пальцы медлят над горкой ягод.

– Я выбирала ту, что получше. Это ведь ягоды для джема. Среди них попадаются мятые. – Она взяла одну и впервые взглянула ему прямо в глаза.

– В самый раз, – оценил он и съел ягоду, не сводя глаз с Антонии.

– Судя по виду, вам жарко и немного грустно, – заметил он, все еще глядя на нее.

Она снова принялась выкручивать хвостики ягод. Жара явно не прибавила ей очарования, не говоря уже о грусти. Он не унимался:

– Стало быть, у вас какие-то тайные невзгоды, бедная моя Тони?

– Будь они у меня, они, как вы и сказали, были бы тайной.

– А-а! Но надо же делиться тайнами хоть с кем-нибудь. Для этого и существуют друзья.

– Это те люди, которым выдают тайны?

– Которым выдают самих себя. «Я люблю тебя: хотел бы я видеть тебя больше», – говорят люди, и, видите ли, не обязательно имеют в виду «больше времени» – они почти всегда подразумевают «больше тебя».

– Значит, время почти не играет роли? В смысле как долго знаешь кого-нибудь или сколько времени провел, узнавая его?

Он мягко улыбнулся ей.

– В нашем с вами случае оно не играет роли вообще.

Она ощутила, как кровь бросилась ей в лицо: так вот почему несколько минут назад он сказал, что ей жарко.

– Так или иначе никаких тайных невзгод у меня нет.

В этот момент появилась ее мать – увидела их, направилась к ним прямиком, стала звать, кричать, потом заговорила еще издалека, помахивая ракеткой у своих по-детски стройных коленей.

– …Как же чудесно видеть вас! Откуда же вы взялись? У Джорджа найдется лишняя пара фланелевых брюк. Тони, растяпа ты такая, почему не пришла сообщить мне?

Она подошла к ним. Карран, стоя рядом, принялся объяснять, что проводил выходные с Леггаттами, узнал, что они здесь почти рядом, и уговорил их подбросить его сюда на день – никак не мог устоять перед искушением повидаться с ними – и теперь надеялся, что его приезд ничего не испортил.

– Да это же просто чудо! Элджи подвернул ногу, нам отчаянно недостает по-настоящему надежного партнера. Вы непременно должны остаться на ужин. Джордж вас отвезет. Не далее как в Робертсбридж, да? К Эдмунду Леггатту, правильно? Я встречалась с ней где-то на вечеринке, но ничегошеньки о ней не помню, кроме того, что у нее безумно красивый супруг, которого она зловредно держала дома взаперти с малярией. Он и вправду безумно красив? Но вы, разумеется, не знаете – в таких делах от мужчин никакого толку. Зайдите в дом, поищем вам одежду для тенниса. Ты ведь не хочешь играть – да, Тони? Она решила навсегда бросить теннис – такое взрослое решение!

Его увлекли в дом, а она осталась одна со своей клубникой, и приливом – бурным, нарастающим, стремительным – смело ее покой.

Он остался на ужин и обаятельно беседовал с ее отцом. После ужина Араминта настояла, чтобы все приняли участие в танцах, и, конечно, они танцевали, и он танцевал с Араминтой (Джордж Уоррендер заявил, что вообще-то предпочитает следить за граммофоном).

Когда уже гораздо позже вечером он подошел к ней и пригласил потанцевать под пластинку, под которую они танцевали раньше, ее окатило безумной радостью, и, несмотря на то что в окружении других людей она почти не говорила с ним, весь вечер она была счастлива.

Спустя минуту он произнес:

– Вот что я вам скажу.

Она подняла голову.

– Грустной вы уже не выглядите.

Она весело отозвалась:

– А я и не грущу, нисколько.

Но после этой пластинки Араминта заявила, что Джордж должен отвезти его домой.

– И я поеду с вами, милый Джордж, – чтобы скрасить одинокое возвращение.

Как обычно, Джордж засмеялся, но выглядел гораздо жизнерадостнее, чем когда менял пластинки.

Прощаясь с ней, Карран коснулся ее руки и сказал:

– Это вас я приезжал проведать. У вас глаза, как звезды на ночном небе. Это к вам я приезжал.

Затем обоих захлестнула волна общих прощаний, распад компании и завершение вечера.

Итак – точка невозврата: последний миг перед тем, как приближающаяся далекая фигура становится узнаваемой и может быть опознана, видит она и видят ее; перед тем как повернуть обратно уже не выйдет, и им суждена встреча, страдания, или радость, или подчеркнуто взаимное равнодушие. Он приехал проведать ее, и в момент их расставания в полной народу комнате они встретились.

Ночью она проснулась, и вся ее жизнь, казалось, сосредоточилась в моменте пробуждения, а весь смысл ее существования – в ее глубокой и бесповоротной влюбленности.

Две недели спустя его пригласили погостить у них десять дней. Он приехал вместе с остальными в пятницу; она услышала шум прибытия и еще почти час после этого не могла заставить себя сойти вниз: радость от осознания, что он в доме, была так велика, что она опасалась не суметь встретить его спокойно. Боязнь, что кто-нибудь, особенно ее мать, догадается обо всем или хоть о чем-нибудь, наполняла ее тошнотворным ужасом, и она терялась в догадках, поймет ли он ее потребность в абсолютной секретности. Этого она не знала.

Когда она вошла в гостиную, он вел себя безукоризненно небрежно, настолько, что поначалу, казалось, даже не замечал ее, и маятник ее тревожности качнулся в сторону этого равнодушия, но позднее, пока она пила херес и слушала спор о том, на каких кортах лучше играть – на твердых или травяных, он вдруг очутился рядом с ней и пробормотал: