Элизабет Говард – В перспективе (страница 54)

И она мгновенно ощутила, каким убийственным движением разошлись его пальцы на ее запястье, уже думала, что он выпалит что-нибудь сгоряча, что в пылу у него вырвется что-нибудь оскорбительное, но он промолчал, а когда отпустил ее запястье, она вдруг испугалась того, чего он не сказал.

В дом они вошли молча, он направился наверх, в гостиную. Все было в полном порядке, даже желтофиоли в вазе придавали завершающий штрих атмосфере своим бархатистым ароматом. Она в нерешительности застыла посреди комнаты.

– Наши вещи еще не распакованы, – сказал он. – Я думал, мы могли бы заняться ими сейчас, до ужина.

Она послушно повернулась к двери. Комнату она не ощущала своей. Контраст между его пальцами на ее запястье и его нынешним голосом вновь напугал ее, и впервые в его присутствии ей стало одиноко, как без него.

– Спущусь поищу чего-нибудь выпить.

Она кивнула, не сумев придумать ничего в ответ.

Их багаж был аккуратно составлен посреди спальни, а она, изысканная и благопристойная, казалось, с высокомерным отчуждением ждала попыток учинить в ней беспорядок. Несмотря на то что она вместе с Конрадом выбирала, как будет выглядеть спальня, законченный облик сейчас неприятно поразил ее: белый ковер, красные стены, даже простая, покрытая белой краской мебель смотрелись невыносимо надуманно; белые муслиновые шторы на открытых окнах с подъемными рамами словно выгибали спины с утонченным безразличием; гладкое покрывало на кровати придавало ей сценический вид. В камине на аккуратно расстеленной чистой бумаге были сложены веточки и мелкие кусочки угля – разжечь его, казалось ей, означало бы подвергнуть насилию его элегантность. Ей вспомнились переезды в дом ее детства в Суссексе – неразбериха, первая трапеза в кухне в окружении чемоданов и утвари, разбросанных по всему полу, коптящая керосиновая лампа, прилепленные к блюдцам свечки, которые надо было забирать с собой в недообставленные комнаты, чувство приключения, которое наполняло ее в первую проведенную там ночь – она спала на диване, в старом армейском спальном мешке, принадлежавшем отцу. А утром они варили яйца вкрутую в чайнике, потому что кастрюли еще не распаковали, и воду надо было накачивать вручную из колодца возле кухонной двери. Эти первые дни ей нравились больше, чем все проведенное там время.

Теперь же этот дом был ее домом, ее гнездом. Может, я буду жить здесь всегда, подумала она, и ее вдруг охватила нелепая тоска по кенсингтонскому отелю и их номеру в оттенках грязи. Теперь придется жить здесь: я же замужем. Придется жить в этом доме с ним, даже теперь, когда я его не понимаю и некого спросить. «Какая река самая длинная в мире, мисс Доусон?» – «Амазонка, детка». Но она уже не ребенок. Она доросла с этих сухих фактов до вопросов о нравственной ценности таких людей, как Наполеон и Генрих VIII – задач, решение которых, как она уже давно убедилась, зависело от этических взглядов сначала мисс Доусон, потом ее собственных. Ранние открытия разных точек зрения тревожили, но вместе с тем пленяли ее. Люди не похожи один на другого, их различия глубоко и восхитительно укоренены под их физической внешностью. Но теперь уже нельзя убежать куда-нибудь и затеять игру в возможные душевные состояния Наполеона. Она уже не играет и уж точно не может убежать. Ей предстояло распаковать всю одежду, которую он ей надарил, а она только стояла и смотрела на чемоданы, не прикасаясь к ним. Потом поняла, что в них нет ничего, что принадлежало ей до замужества. Внезапно она показалась самой себе совершенно неприкаянной – как ребенок, которого отправили к кому-то пожить и у которого нет даже билета как средства спасения. Он злился на нее, она не знала, почему, не понимала даже, почему его гнев так пугает ее, но не могла ни избежать его, ни оставить без внимания. «Если сомневаешься в чем-нибудь, детка, спроси у меня». Милая мисс Доусон, неопределенность она не считала необходимой. Может, так и есть. Может, ей надо лишь спросить у Конрада, почему одной мысли о детях хватило, чтобы отогнать его на такое расстояние враждебности… Значит ли это, что у них никогда не будет детей? Она решительнейшим образом не желала думать об этом – и знала, что именно по этой причине не ответила на его вопрос в такси. Ведь это же явно то, что должно просто произойти – под этим она подразумевала, что он все устроит, – но нет, нет: ссора из-за каких-то в конечном итоге потенциальных потребностей? Он спровоцировал конфликт; она не знала, почему, и, не зная, считала, что ничего не понимает.

Услышав, что он идет вверх по лестнице, она опять взглянула на их багаж с парижскими ярлычками. В нем, казалось, был собран весь ее опыт общения с Конрадом, и она с вызовом прибавила этот опыт к смелости и повернулась лицом к двери.

Он внес в комнату поднос с бутылками, улыбаясь – не ей, а скорее, в качестве составляющей общего облика. Впервые с тех пор, как они поженились, ей нестерпимо захотелось курить.

– Что-то дела у тебя не двигаются. – Он поставил поднос на ее пустой туалетный столик.

Она пожала плечами.

– Мне хотелось сначала выпить. Предстоит довольно масштабная задача – разве нет?

Она почувствовала, как резко он обернулся, чтобы взглянуть на нее: по крайней мере, подумала она в приливе самомнения, ни один из ее поступков не ускользает от него.

– Ты же знаешь, в некоторых просто книги. Их можно оставить. – Он говорил буднично, почти примирительно, и все же в голосе слышалось что-то не то.

Она отошла к окну, засмотрелась на сквер. Во всем доме не было ни единой сигареты, и, как бы абсурдно это ни выглядело, она не могла выйти, чтобы купить их.

– О чем задумалась?

Она сухо отозвалась:

– Жду свой стакан.

Он не имеет права, внутренне возмущалась она, допытываться, о чем она думает, но, пока он протягивал ей стакан, она услышала, как спрашивает его:

– Наверное, сигарет здесь нет нигде?

Он сразу же достал из кармана пиджака ее маленький серебряный портсигар и отдал ей.

– А я и не знала, что он у тебя!

– И пробыл у меня все это время. Ты прекрасно обходилась без него.

Она ответила честно:

– Это было нетрудно. Мне не хотелось курить.

– До настоящего момента.

Он не предложил ей спички, и она огляделась по сторонам.

– Вон там, – сказал он, но не сдвинулся с места.

Со стаканом в руке она подошла к камину и взяла с него коробку спичек. Неясное ощущение, что ею «управляют», снова поразило и унизило ее: ей снова казалось, что он загнал ее в угол – на этот раз из-за пустячной привычки курить, которую он объявил вредной для ее органов вкуса и несоответствующей особенностям ее личности. За такое краткое время он так переделал ее, что она пребывала в растерянности и панике, едва узнавая саму себя. В ее дрожащих пальцах первая спичка сломалась при попытке чиркнуть ею, и она вдруг нестерпимо застеснялась существа, которое он из нее сделал и которое боится и стыдится закурить.

– Я оставила подаренную картину внизу. Хочу ее повесить.

Он подошел к табурету перед ее туалетным столиком и сел. И не сказал ни слова.

– Хочу повесить ее здесь. В этой комнате нет картин. Стены выглядят невыносимо голыми. – Неудачно подобранные для описания комнаты слова еще сильнее рассердили ее, она повторила: – Я оставила картину внизу.

– Если ты хочешь, чтобы здесь висела картина, я подарю ее тебе.

– Одну мне уже подарили. Я не хочу, чтобы картину мне дарил ты, – хочу повесить Блейка.

Он крутанулся на табурете и очутился лицом к ней. Затем не спеша, с расстановкой произнес:

– Эту картину я убрал. Я не желаю, чтобы она висела в моем доме. Как я уже сказал, она мне отвратительна.

– А я думала, этот дом еще и мой!

– А тебе не кажется, что нам следовало бы прийти к согласию по такому важному вопросу, как картина?

– К согласию с тобой? Я понимаю, что ты имеешь в виду. Теперь-то я вижу, что дом этот останется твоим, и мне придется жить здесь, и я…

Он преспокойно перебил:

– Это мой дом, а ты – моя жена.

Но, несмотря на его внешнюю учтивость, она поняла, что он зол и что этот разговор задевает его не на шутку.

– То есть я твоя собственность, и все, что принадлежит мне, на самом деле твое!

– Юридические аспекты этого положения уже не те, что прежде. И я не готов продолжать это обсуждение. Сожалею, что мне не нравится твоя картина, но мое отношение к ней изменить невозможно, поэтому я не стану вешать ее в этом доме.

Короткая пауза. Потом она сказала:

– В таком случае будет лучше вернуть ее твоему отцу, и ты сможешь объяснить ему причины.

Но ответ последовал немедленно:

– Этого делать нельзя! Он обидится, его чувства будут ранены, я этого не допущу.

Она круто обернулась к нему, чтобы воскликнуть: «Его чувства!» – но его лицо с выражением глубокого смирения и решимости остановило ее: она промолчала, и в последовавшей тишине ее гнев с трудом, нехотя рассеялся.

Попытавшись открыть свой кофр, она обнаружила, что тот заперт, и Конрад со своего места бросил ей связку ключей. Она думала, что эта сцена, или ссора, или какие там еще существуют безрадостные названия, закончилась, но по этому жесту сразу поняла, что нет. Едва она открыла кофр, он заговорил:

– В такси я задал тебе вопрос: ты не ответила.

– Конрад, не лучше ли было бы сейчас распаковаться, а поговорить потом?