Элизабет Говард – В перспективе (страница 51)

– А мне он представлялся прозрачным и ярко-зеленым.

– Разочарована?

– О нет. Но теперь у меня есть два образа «Перно». – Она немного подумала и добавила: – И Парижа.

– У тебя два представления о Париже? Лучше выпей еще, а то так и не пристрастишься.

Она кивнула и продолжала:

– У меня почти всегда так – и во всем. Странно, но реальный опыт столкновения с чем-либо никогда не оказывается помехой для образа, заранее созданного воображением. Это просто означает, что таких образов становится два. Как думаешь, в девяносто лет я забуду, который из них к чему относится?

– Поживем – увидим.

– А каким ты представляла Париж? – спросил он немного погодя.

Она ненадолго задумалась.

– Все деревья бледно-зеленые и в цвету. А здания – как фрагменты одного гигантского замка. Женщины на высоких каблуках и в розовых шляпках, ухоженные домашние животные с ленточками на шее. Мужчины с бородками, довольно смуглые и бесхребетные, длинноволосые детишки в белых платьицах и черных чулках играют на аккуратно подстриженной ярко-зеленой траве. Круглые столики вынесены на улицу, и на каждом вино, плетеные корзинки из сахара со сладостями, которым приданы очертания каких-нибудь совсем других предметов. Повсюду фонтаны и пылинки в солнечных лучах. А по ночам – сотни огней на улицах, и никаких штор, и окна светятся, а на реке – пароходики и музыка на них. Люди идут в оперу с моноклями или в черных бархатках на шее. Большие черные котлы с простой водой, морковкой и так далее в них, но пахнет вкусно, сливочное масло в виде лебедей и роз. И конечно, духи в нарядных коробочках, и люди, целыми днями выбирающие самое красивое пресс-папье… – Она помолчала и закончила: – Конечно, раньше я здесь никогда не бывала.

Он смотрел на нее с таким серьезным чувством, что она отважилась.

– Чего я совсем не могу вообразить, – наконец сказала она, – так это нашу жизнь в Лондоне – с твоей работой и так далее.

– Давай-ка разберемся с этим побыстрее. Что ты хочешь знать?

– Ну… какой именно ты юрист?

– Специалист по корпоративному праву – это очень прибыльная и интересная отрасль. У меня есть деловой партнер. Тебе не придется быть любезной с ним – он, вне всяких сомнений, самый нудный человек, какого я только встречал в жизни, но в своем деле он превосходен. Тебе не понадобится способствовать моей карьере с воодушевлением, какого ждут от жен, – я нисколько не предан ей и не желаю, чтобы она пересекалась с нашей жизнью.

– А я думала, все хорошие юристы серьезно относятся к своему делу!

– Вероятно, я очень плохой юрист. Поистине угроза для общества. И если откроется, что я таков, придется мне подыскивать себе новое занятие, верно?

Она смотрела на него во все глаза, озадаченная настораживающим сочетанием фарса и правды.

Он взял ее за руку.

– Первая твоя забота, дорогая моя, – наш дом.

После возвращения в Лондон он показал ей их дом. Когда она увидела его впервые, там было пусто и очень грязно, и во время их визита разразилась гроза. Они прибыли, пока дом был еще полон пыльного солнечного света, который вежливо взлетал оттуда, где лежал на полу и подоконниках, а затем повисал и золотился в воздухе, пока они не переходили в другую комнату. Но, прежде чем она успела увидеть весь дом, небо начало темнеть, приобретать сходство со всеми романтическими изображениями бури, цветущие деревья в сквере закачались, их листья вдруг исказились в панических порывах ветра, и это крещендо продолжалось до тех пор, пока в тучах не грохнуло первый раз. Грохнуло – и хлынул неумолимый дождь. Она обернулась к мужу, он положил ладонь на ее руку.

– Испугалась?

Она кивнула. Так же внезапно, как началась гроза, ей захотелось улечься в его объятиях, оказаться полностью окруженной им. Этому желанию была присуща настолько яростная целеустремленность, что она слепо прильнула к нему и прижималась, пока он не обнял ее.

– Нет, не испуг, – произнес он, и, перед тем как она его поцеловала, ей едва хватило времени, чтобы уловить в этих словах насмешку.

Немного погодя он произнес:

– Какая досадная ошибка – взять дом совершенно без мебели.

Она не ответила. Не хватило сил.

– Пойдем?

Она перевела взгляд на окна, в которые бился дождь.

– М-да, придется нам помокнуть. Ты не против?..

Она покачала головой, и они начали спускаться по крутой темной лестнице.

Он сказал:

– Не следует говорить мне, что испугалась, если на самом деле нет, а то я не поверю, когда тебе на самом деле будет страшно.

Не дождавшись ответа, он положил ладонь ей на плечо.

– Антония! – Он ощутил ее дрожь. Она быстро бросила на него взгляд и отвернулась.

– Не буду.

– Приедем еще раз завтра?

– Да.

Как только они захлопнули дверь, громыхнуло прямо у них над головой. Она так побелела, что он вновь решил, что ей стало страшно – или как минимум очень неприятно.

– Держись за руку, и бегом вниз с холма.

Она взяла его за руку, опять взглянула на него с каким-то удивлением и еле слышно выговорила: «Я люблю тебя». Ее так потрясла неистовость этого открытия, что казалось бесполезным добавлять что-либо еще. Она отпустила его руку, и они каждый сам по себе быстро побежали вниз с холма к Холленд-Парку.

Они остановились в маленьком отеле в Кенсингтоне. Большинство постояльцев называли его тихим, и это означало сочетание атмосферы напряженного дискомфорта со скверной кормежкой и явно непрекращающейся скукой персонала и гостей. В нем слабо попахивало кексом «Мадера».

– Контраст, дорогая моя. Он поможет нам сосредоточить все внимание друг на друге и на нашем доме. И разумеется, для остальных мы послужим приятным разнообразием, – заключил он.

Это было вчера, а сегодня она уже предвкушала возвращение в их комнаты, отделанные в оттенках смальты и грязи, – предвкушала с удовольствием, которое в такси приблизилось к экстазу.

– Тебе непременно надо принять горячую ванну, – сказал он, и она заметила, что они промокли насквозь.

– Нам обоим.

– Хорошо. А потом – самый большой архичай.

Как выяснилось, в отеле подавали чай трех степеней изысканности, и независимо от размера к нему приносили по паре всего, что они заказывали к чаю.

К тому времени как они прибыли на место и расплатились за такси, ее зазнобило, но, несмотря на то что волосы облепили голову и мелкая ледяная дрожь пронизывала тело, возникая в горле, запястьях или щиколотках, все перекрыла радостная уверенность – легкость и восторг.

Они вбежали с дождя в теплое и коричневое полуденное оцепенение Чайной комнаты, и, пока он забирал ключи и заказывал чай в номер, ей досталась обойма сосредоточенных на них любопытных взглядов особ в унылых кардиганах. На лестнице она рассмеялась и сказала:

– Животных вечно кормят на полчаса раньше, чем ожидается. В Чайной были две ламы.

– Ламы все съедят. Булочки к чаю, суперобложки, бумажные платочки.

– Салфетки! У них по краям колокольчики.

В гостиной их номера было темно и холодно.

– Ну вот. Сейчас задернем все шторы, включим все лампы и разожжем камины. Я сам. А ты избавься от этого нелепого пальто.

Но, когда несколько минут спустя он зашел к ней в спальню, она стояла все на том же месте, где он ее оставил, и с легким вздохом – и чувственным, и отчаянным – бросилась к нему в объятия…

После этого ему не составило труда отговорить ее носить скромные и благоразумные ночные рубашки.

– Чтоб больше никаких шерстяных тканей на тебе рядом с моей кожей.

В последующие недели, оставшиеся до переезда в Кэмпден-Хилл, он сосредоточенно занимался домом, а она – им. С ним она проводила почти все дни, а когда на несколько часов оставалась одна (и без него казалась себе одинокой), со странной сдержанностью думала о Конраде, о своей любви к нему и о любви. В любви она, как во сне, падала, пролетая неопределенное расстояние, – с высот, где едва могла дышать, до великолепно теплого воздуха близости и ласки и дальше, до земли, населенной одним только Конрадом. Смотрясь в воду или в стекло, она воспринимала собственный облик как Конрадов и продолжала падение, тонула в составном отражении. Оказалось, удовольствие любить не растворило ее представления в его собственной неясной амальгаме; не приглушило оно и частную деятельность ее разума (единственное утешение, к которому она прибегала до любви к нему); но она обнаружила, что напряжение ее жизни обострилось, ум стал живее, суждения – более удачными, а ее способность выражать то, что она думала, чувствовала, видела и слышала, усилилась благодаря новой страстной привязанности. Ее чувства будто бы зависли на уровне, в сущности, определенном им, точно так же, как ее выбор цветов или мебели для их дома делался в его ключе, но на этом уровне и в этом ключе все исходило от нее.

Дни уходили на то, чтобы выбирать и покупать, отдавать вещи в починку, чистку, перекраску, восстановление, смену обивки, штопку или переделку; чтобы торопить трубочистов, водопроводчиков, строителей, маляров и всевозможные агентства найма прислуги. Вечером они мылись, переодевались и удирали из отеля в театр, кино или ресторан. Он ни с кем не знакомил ее, и, если бы не приветствовал изредка кивком или поднятой особым образом рукой кого-то, находящегося в другом углу зала или фойе, ей бы и в голову не пришло, что им встречаются знакомые. Она была всецело поглощена им и домом. В конце каждого дня она чувствовала себя усталой физически, но счастливой настолько, что даже утомление обладало новым свойством восхитительного довольства.