Элизабет Говард – В перспективе (страница 50)
– Тебя потрясла собственная проницательность?
– Нет… моя способность выдавать банальности.
– Вот видишь,
Эта реплика, которую она узнала, прозвучала из его уст настолько наивно, что она взорвалась хохотом – «мой разум!» – и шампанское выплеснулось из ее бокала.
Он сухо отозвался:
– Если ты всецело одержим чьим-то телом, трудно даже помыслить, что у него есть разум.
Она перестала смеяться и на секунду застыла. Вот теперь мы услышали бы, как упал на пол ее плащ, подумал он. И едва уловил что-то большее, чем изумление, в ее вопросе:
– А ты?
Он прикоснулся к ней, и ему показалось, что она вздрогнула. Бережно поцеловал ее, и она не исчезла у него на глазах. На него вдруг накатило ощущение силы и радости, и он вновь поцеловал ее, чтобы сообщить об этом. Касаясь ее, он будто бы теперь создавал ее и завладевал ее ртом, плечами, руками, дрожащими у него сзади на шее, ее неистово бьющимся сердцем…
Он решил увести ее, но, прежде чем убрал плащ от ее ног, она заговорила:
– Конрад. Невероятно, но я, кажется, не в состоянии идти.
Он подхватил ее на руки.
– Ну наконец-то, наконец-то мне удалось выбить почву у тебя из-под ног.
Ночью она лежала, усталая, напряженная и неподвижная, и не спала – казалось, нет ни начала, ни конца ее разуму и телу, или же весь мир – обширный, мучительный розыгрыш: все, кроме нее, наделены неким добавочным чувством, способностью к восприятию этой загадочной и вездесущей тайны – «это секрет! Давай не скажем Антонии: она не поймет!» Она и сейчас не понимала, но до настоящего момента думала, что ее лихорадочные, почти невыносимые потребности минувшего года, эта растяжение между неизменными крайностями восторга и отчаяния ввиду присутствия или отсутствия кого-то, сводились к тайному средоточию любви. Потом решила, что ей открылся смысл множества влюбленных, известных ей из литературы: она поняла, что они люди, и точно так же осознала, что среди людей, окружающих ее, многие, несомненно, были влюбленными – любящими и возлюбленными. Далее ей казалось, что она сумела встряхнуть этот гигантский калейдоскоп эмоций и людей и составить вразумительный узор, тему, мотив или побуждение которого она поняла. А теперь вдруг оказалось, что не понимала ничего. Либо и нечего было понимать, либо ее невежество оказалось единственным в своем роде, мучительной истомой или острой болью отчужденности. «Давай не скажем Антонии: она все равно не поймет!»
С неуместной степенью усталости она жаждала забвения, но едва опасливо и неловко повернулась на бок, он привлек ее в объятия. Шок оттого, что он не спит, хотя она была уверена в обратном, сломил ее последнее сопротивление, и, когда его руки сомкнулись вокруг ее тела, слезы хлынули из ее глаз, закапали ей на грудь и ему на руки, бесшумно растворяясь в темноте между ними.
Он ничего не говорил и думал, что останется утешительно безликим, пока она не попросила:
– Можно свет?
– Он с твоей стороны. Я включу. – Он осторожно наклонился над ней, дотянулся и нажал выключатель. Она мгновенно подняла голову, глядя на него.
– Мне так жаль, что я расплакалась. – Она обвела встревоженным взглядом тускло освещенную комнату и снова остановилась на нем.
Он протянул ей платок.
– С людьми такое часто бывает. Хочешь пить?
– Воды, пожалуйста.
В ванной оставался «Эвиан». Он налил в стакан: руки так тряслись, что вода плеснулась из бутылки. Стакан он вытер банным полотенцем и потрогал правой рукой, убеждаясь, что он сухой.
Она сидела в постели и сморкалась с серьезной обстоятельностью, от которой выглядела еще моложе, хоть и казалось, что это невозможно. Он подал ей воду и постоял рядом, пока она пила.
– Не хочу допивать. Спасибо.
– Теперь ляжешь?
Она кивнула, а затем, не глядя на него, издала легкий смешок, который по замыслу должен был звучать предельно небрежно:
– Больно вообще-то немножко.
Он положил ладонь ей на голову, погладил ее.
– С людьми такое случается довольно часто.
Тогда она взглянула на него, и на миг он заметил новые ужаснувшие ее перспективы.
– С
Он сел рядом с ней на постель.
– Со многими. В этом нет ничего необычного. Видишь ли, это ведь только вначале – и все становится совсем другим.
– А-а… – он наблюдал, как она пытается освоиться с этой мыслью, а потом по возможности поверить в нее. Он сказал:
– Знаешь, я страшно мерзну. Можно мне вернуться в постель к тебе?
– Конечно. – Она все еще сидела, и он мягко привлек ее к себе.
– Бедная моя Антония. Так ты абсолютно ничего об этом не знала?
Она покачала головой.
– Почти ничего.
Предчувствуя, что она сейчас извинится, скажет, что сама во всем виновата, он прикрыл ее рот ладонью.
– Бедная моя Антония, это моя вина…
Но сказать, что он любит ее, он не успел: она отстранила его ладонь от рта.
– О нет! Потому что теперь я знаю, что не смогла бы – это было бы невозможно ни с кем другим!
Потом, пока она спала мирно и доверчиво в его объятиях, он лежал без сна, успокаивая небольшие порывы, мелкие вспышки желания, которые возобновлялись, потом незаметно улетучивались, как отдельные перышки из мягкой подушки, общей для них. Она лежала в его объятиях… одного желания, размышлял он, недостаточно.
Утром он проснулся поздно и увидел, что она все еще погружена в глубокий сон без сновидений – похоже, за всю ночь она ни разу не шевельнулась. Он заказал им кофе и побрился, а она все спала. Будить ее он уже побаивался, но кофе был готов, а горячий кофе – отличный повод для начала ее дня. Минуту он постоял, глядя на нее сверху вниз. Она казалась далекой – глубоко увлеченной своим сном. Он прикоснулся к ней: она мгновенно открыла глаза и снова зажмурилась.
– Антония.
Она открыла глаза.
– Кофе, Антония.
Она медленно потянулась и затихла в полной неподвижности, не сводя с него глаз. В тот момент она казалась ему немыслимо, пугающе прекрасной.
– Уже очень поздно?
– Довольно поздно. Пора пить кофе.
– Так я и думала, что поздно, – пробормотала она и села.
Она была теплая и голая, он увидел, как слегка дрогнули ее груди от холодного воздуха, пока подавал ей халат. Наливая ей кофе, он услышал:
– Конрад!
Халат свободно лег ей на плечи, она сделала быстрый вдох и подставила ему лицо.
Он поцеловал ее, и она сказала:
– Разжег меня на день – будто я камин. – И она бросила на него взгляд, полный беспокойной нежности.
– Надень в рукава, ты все еще наполовину спишь.
Но она возразила:
– О нет – теперь я вовсе не сплю.
Это был ее первый опыт любви к нему.
Темп их жизни изменился – стал менее спланированным, в меньшей степени обозначенным организованными увеселениями. Они часами медленно бродили по улицам, часами сидели снаружи у кафе, занятые, по словам Антонии, «практикой напитков» (она знакомилась с обширным репертуаром всего, что можно выпить в кафе или бистро) – это были дни неспешных открытий, внешнего изучения Парижа, но, как он однажды заметил, пока они колебались, решая, на какую улицу свернуть, «на самом деле мы – пункт назначения друг для друга», и, когда она спросила: «Разве мы еще не прибыли?» – сразу же ответил:
– В пути мы пробудем всю свою жизнь: никакого прибытия нет.
Они говорили, они молчали. У них было уединение для интимных подробностей и был досуг, чтобы скоротать время. Однажды поздно вечером они сидели в зале какого-то кафе, она пила свой первый «Перно», а он наблюдал за ней, скрывая насмешливое удивление, которое возбуждали в нем ее упорные и беспристрастные эксперименты. Она с изумленным вздохом поставила свой стакан и сказала: