Элизабет Говард – В перспективе (страница 32)

Когда она вышла вся зеленая и дрожащая, на диване уже лежала и курила вернувшаяся Айрис.

– А я думала, ты ушла. Ну и вид!

– Я не уходила, меня тошнило – ужасно изнуряет, а у меня в запасе всего два часа.

– Выглядишь жутко. Сейчас принесу тебе бренди. – Она ловко поднялась с дивана и отправилась на поиски стакана.

– Конрад вернулся! На пять дней раньше. И едет сюда.

– Так я и поняла, – сухо сказала Айрис. – Вот, держи…

– А стоит ли пить бренди прямо перед ванной?

– Бренди стоит пить всегда. Садись и выпей.

Имоджен встревоженно посмотрела на нее поверх стакана.

– Мне надо вымыть голову.

– Ты мыла ее два дня назад. – Айрис глядела на нее – все еще иззелена-бледную и дрожащую, но даже в своей дурацкой вычурной одежде до нелепости прекрасную и удержалась, не добавила: «Не смеши». Вместо этого она сказала: «Если хочешь, вымой, только я сначала подровняю тебе концы, если ты не против. Куда ты задевала хорошие ножницы?»

– Они у меня в кармане халата, а если нет, тогда в хлебнице. Все-таки в хлебнице, – уточнила она, ненадолго задумавшись. С тех пор как Конрад объяснил, насколько это расточительно и утомительно – терять вещи, она стала убирать их, как она говорила, в надежное место. Когда же Айрис указала, что это зачастую усложняет ей жизнь, Имоджен заверила, что это только к лучшему, потому что теперь она сможет находить вещи для них обеих, в то время как раньше никто из них ничего не мог отыскать.

– Ему нравится, чтобы подрезано было острым уголком, – напомнила она несколько минут спустя. Она сидела на кухонном стуле с завязанным на шее банным полотенцем, и ее волосы, прямыми прядями падающие на плечи, так слабо золотились, что казались почти серебристыми. В подкрепление своих слов она взглянула на Айрис. Румяной она никогда не бывала, но и зеленой уже не казалась.

– Сиди смирно. Возьми сигарету. Успокойся.

– Придется оттирать руки. Конрад говорит, если бы я держала сигареты правильно, никотин не въедался бы в пальцы. Спасибо. Хорошо, что у меня еще осталась приличная одежда.

– Куда бы она девалась.

– Мало ли.

– Ты только вспомни весь этот мерзкий суп, которым мы едва не захлебнулись.

Она снова вскинула голову.

– Не говори ему про суп.

– Ему я не скажу ничего, зато выскажу тебе.

– Что?

– Да просто незачем тебе ограничиваться всем этим. Не позволяй своей жизни вращаться вокруг него.

– Но почему?

В ее глазах было что-то – простодушие, совершенная наивность того рода, на которую у Айрис не находилось ответа.

Пожалуй, лучше иметь внешность, как у меня, потом думала она, тогда тебя не обидят так изощренно.

Направляясь в ванную, Имоджен, похожая на резного ангела с выбеленными волосами, сказала:

– Должно быть, он любит меня, иначе не вернулся бы так рано.

– Может, ему пришлось вернуться.

– Почему ты так настроена против него, Айрис? Он тебе неприятен?

– А тебе это важно, если и так?

– Нет… но я же вижу, тебя тяготит, когда приходится переворачивать квартиру вверх дном из-за человека, который тебе неприятен.

– Ничего страшного, это же твой мужчина. И потом, это ты переворачиваешь квартиру вверх дном, а я настолько предана тебе, что даже согласилась жить вместе. Давай скорее, а то волосы не высохнут. И ради всего святого, открой окно, когда закончишь, а то обои облезут.

– Таких купаний я еще не устраивала.

Пока она молча выливала из кастрюль недоведенный до готовности суп, убирала в кухне и переодевалась, Айрис, замечая, с каким непомерным вниманием, бесконечной заботой к мелочам и нарастающим удовольствием от своих достижений действует Имоджен, не говорила ничего. Несхожесть приготовлений, которые были неожиданно и даже сокрушительно мудреными, и чистая неподдельная страсть и радость, с которой они производились, тревожили ее и не давали вынести суждение. Только когда по прошествии двух часов она вышла в студию и застала Имоджен стоящей у окна, выходящего на улицу, и Имоджен обернулась и спросила, явно желая знать правду: «Умоляю! С моим видом все в порядке?» – она неловко повторила: «С твоим видом все в порядке» – и быстро добавила: «Развлекайся. Как следует, по полной».

– Что я и делаю. И буду делать. Он, Конрад, говорит, что раньше не понимал смысла этого слова. Айрис… на самом деле ты не чувствуешь к нему неприязни, правда?

– Нет-нет, конечно, не чувствую. Тошнота прекратилась?

– Полностью. Я готова… да к чему угодно!

Он привез ей из Парижа платье, серый оттенок которого, как он сказал, поможет ему за следующую неделю определиться насчет ее глаз. Так, значит, неделя? Ну, пять дней. Но ее глаза так потемнели от восторга, что он уловил лишь их форму – чистые нисходящие изогнутые линии в конце тяжелых век отчетливо впечатывались в память и должны были всегда оставаться таковыми, придавая ее лицу оттенок почти языческий, старше любого ангела; нет такого нравственного закона, думал он, который был бы применим к глазам, как у нее.

За эти пять дней, пока он наблюдал, как она делает всеобщие и удивительно личные открытия, касающиеся любви, он, гуляя и болтая, наблюдая, любя и предаваясь сну, обнаружил, что любит ее. Поскольку из всех основных эмоций любовь, пожалуй, наименее слепа, он сделал несметное множество открытий, касающихся ее, – очаровательных, тревожных, захватывающих, восхитительных и пугающих. Ее выраженную и непосредственную способность радоваться он нашел чарующей и заразительной. Он заставил ее показать рисунки карандашом и красками и выяснил, что это просто промежуточный перевод творческого порыва ее отношений с людьми. У нее обнаружилось неплохое, хотя и неразвитое чувство цвета, а рисовать она вообще не умела. Ей просто требовалось наделять неким смыслом предметы, потому что она до сих пор не знала, что делать с людьми. Но ее красота теперь, когда все ее прелестные проявления переплелись со счастьем, сияла, блистала и светилась, выходя далеко за пределы его воображения: покидая его, она оставляла после себя пустоту; она придавала красоту всему, что носила или к чему прикасалась; она озаряла лица людей, которые смотрели на нее; она так заряжала все, что они слышали, видели или испытывали вдвоем, что по крайней мере ему она казалась сущностью происходящего, будто нет красоты ни в чем, не исходящем от нее. Он заметил, как за пять дней (до сих пор они проводили вместе не более нескольких часов) ее женственный ум, мелкие стремительные наития которого ранее изредка возбуждали в нем восхищение, стал более устойчивым и уверенным; как при ее заботах о его удовольствии и покое она улавливала, догадывалась, оберегала, чутьем находила подход к нему: как быстро она училась оттенять его остроумие, полагаться на его молчание, потакать его интересам и считаться с его оговорками.

Ее единственной оговоркой с ним была попытка скрыть от него свои работы. Поначалу он думал: это потому, что она высокого мнения о себе и считает, что он не признает у нее способности, но после того, как увидел ее работы, понял: она отказывалась, зная, что ее способности невелики, и боясь, что он подтвердит то, что и так ей известно. Он пытался сказать что-нибудь ободряющее насчет рисунков, но смертный приговор им вынесла она.

– В любом случае, – сказала она, – до них мне больше нет дела.

Он пристально взглянул на нее: она сидела на полу, склонив голову над папкой. Одна из черных завязок затянулась узлом, и она, потратив минуту на попытку распутать его, разорвала завязку и зашвырнула папку с глаз долой под диван. А когда подняла голову и заметила мелькнувшее у него на лице выражение, спросила:

– Очень они были ужасны?

– Я же сказал тебе про них.

– В отличие от Офелии, я не обманулась.

– А до чего тебе есть дело?

Ее длинный нежный рот медленно растянулся в улыбке.

– До тебя, любимый, – до тебя. – Она придвинулась к стулу, на котором он сидел, и положила ладони на его руку. – Я люблю тебя, словно ты Бог, который меня сотворил, а потом сказал: «Смотри, вот свет, вот деревья, и звезды, и дни, и ночи, вот жизнь, а вот покой, и я буду с тобой всегда». Вот только, – закончила она, – иногда я, конечно, не вижу тебя.

В последовавшем кратком молчании, задолго до того как скрытый смысл ее признания заполнил его разум, были зачаты его любовь и его страх.

На шестой день, вечером которого он ожидал приезда жены из Франции, он вернулся к работе. Оказалось, что признаться Имоджен в любви он не способен в той же мере, что и пытаться приглушить ее любовь к нему. Пока он был с ней, эти порывы, одинаково сильные, успешно гасили друг друга, и, поскольку, оставаясь с ней, он не видел альтернативы, кроме как неумолимо и беспристрастно укреплять их, он сбежал к рабочим проблемам, которые, как он знал, накопились за три недели его отсутствия. Имоджен он отправил обратно в художественную школу, а на имя Айрис прислал огромный букет с запиской, в которой благодарил ее за тактичность, с какой она оставила квартиру в их распоряжении. В тот день с отчаянной силой мужчины, который наконец открыл в себе слабость, он принимал одно решение за другим с блистательной легкостью и силой беспристрастности; предотвратил назревающую крупную ссору между двумя своими партнерами; помешал одержимому манией архитектору сделать кабинеты непригодными для работы; провел собеседование с пятью кандидатами в секретари для работы в приемной, отверг всех и раздобыл подходящего шестого; написал двадцать три письма и подписал сорок чеков; обедал с миллионером-клептоманом, по милости которого лишился всех трех своих авторучек, но добился в остальном успеха; и получил заключение юриста по поводу полосы отчуждения, недавно с восхитительной точностью проложенной в Кенте по середине его теннисного корта. По пути домой он забрал три дюжины устриц из «Бентли» и свой багаж из клуба.