Элизабет Говард – В перспективе (страница 24)

– Со всеми тремя ручками, – уточнил он, – а потом приду поговорить с тобой.

Схватив щетку, она вновь стала расчесывать волосы. Но говорить он начал там же, где стоял.

– Человек женится либо на женщине, которая постепенно оттачивает, усиливает, приукрашивает чрезмерно свою внешность, – либо на женщине, до краев полной такой красотой, которая переливается и рассеивается, размывается и распыляется до тех пор, пока от нее не останется не статичный образ в любой момент времени, а просто обширный ряд впечатлений – даже спящая она выглядит не самой собой, а кем-то, кто был похож на нее спящую. Первое желательно в интеллектуальном и эстетическом отношении: ее мужчина может наблюдать, как она становится чем-то большим, чем он надеялся вначале; вот только это было в начале, а в конце он больше этого не желает. Второе вечно ускользает, вечно удручает, завораживает отсутствием контраста, сводит с ума, ведь ничто так и не достигается. Есть просто выбор между женщиной со скелетом, стержнем, структурной личностью, чтобы носить ее, и существом из света, цвета и тени, наслаждение которым требует напряжения всех чувств, чей характер настолько испещрен возможностью женственности, что не поддается определению; той, что посрамит интеллект и даст отпор желанию красоты, но всегда будет подсознательно подчеркивать разницу между мужчинами, которых привлекает, и собой – самое отрадное очарование, ведь оно обеспечивает структуру для социального и эротического поведения. Незачем делать вид, будто относишься к ней так, как к другому мужчине. Ей нечего беречь, ведь она не в состоянии сберечь свою молодость; она может выдержать ухаживания, замужества, изнасилование, поскольку вряд ли отчетливо представит себе альтернативу. Она не станет мучить себя строгими требованиями интеллектуального романтизма – не будет связывать одно с другим, кроме разве что случаев, когда позволит себе такой разгул нелогичности, что это даже забавно. Увидев ее впервые после десяти лет замужества, люди невольно зададутся вопросом, почему он вообще женился на ней…

– …В то время как о женщине иного рода многозначительно говорят, что вполне понимают, почему он на ней женился.

Он вскинул голову.

– Именно так они и говорят.

– Но неужели ты и вправду считаешь, что существует всего два типа женщин?

– Всего два, на которых мне следует жениться. Я всегда говорю о себе. Чужие мнения настолько скучны, что я недостаточно осведомлен о них, чтобы обсуждать, – он положил свои ручки на туалетный столик. – Видишь ли, ты не спросила, к какому типу принадлежишь ты.

– Не спросила, потому что знаю.

– Ты не спросила, потому что хочешь, чтобы я тебе объяснил. Женщина, принадлежащая ко второму типу, спросила бы, подумав, что мне хочется ей объяснить.

Он высунулся в окно, чтобы закрепить ставню, медленно начинавшую закрываться, и добавил:

– Завтра я еду в Париж. Самолетом из Марселя.

Она сдержала слабый возглас изумления и отчаяния, взяла гребень и сказала:

– Глупо было заправлять все ручки. В самолете они начнут подтекать.

– Я думал, может, ты отвезешь меня туда на машине.

С едва заметным жестом равнодушия она разглядывала гребень.

– Из Мариньяна самолет вылетает около семи. Тебе придется переночевать в Марселе. Ты не против? Если против, я уеду сам и пришлю машину обратно с кем-нибудь.

Его обеспокоенность тем, как она относится к просьбе, ожесточила ее, усилила притворное равнодушие. Она сказала:

– Но ведь Ницца ближе. Почему бы тебе не улететь оттуда?

– Я предпочитаю Марсель. И поездку на машине.

– Ты вернешься?

– Нет. – Он сел в ногах кровати. – Я вообще не хотел приезжать сюда. Ты знаешь об этом. Мысль о том, что придется провести с Толбэтами хотя бы один вечер, ужасает меня. Работать в нудной обстановке я готов, но отдыхать в ней не стану даже пытаться. А тебе, по всей видимости, она нравится, иначе ты не решила бы приехать сюда с этими людьми с самого начала. Увидимся в Лондоне через – сколько там осталось – десять дней.

– А если бы я сказала, что хочу поехать с тобой?

– Это была бы неправда.

– Тебе-то откуда знать?

– Ты совершенно ясно дала понять, что хочешь, чтобы я остался здесь с тобой. А я только что так же ясно дал понять, что хочу уехать в Париж. Тебя я с собой не приглашаю по двум причинам. Во-первых, я хочу побыть один, а во-вторых, на твоем попечении дети, у которых еще осталось десять дней каникул.

Она отложила гребень и спрятала трясущиеся ладони под простыню.

– Дорогая моя, очень часто бывает, что два совершенно разных желания двух человек невозможно совместить. И тебе придется с этим смириться, потому что я не намерен терпеть обилие компромиссов, которыми швыряют мне в лицо, словно песком. Это не устраивает ни одного из нас. Ты понимаешь?

– На все это нечего ответить. – У нее во рту все так пересохло и затвердело, что она едва смогла заговорить. Ей отчаянно хотелось, чтобы он покинул комнату, но в безумии гордости она понимала, что никогда больше ни о чем его не попросит – даже выйти отсюда. Если она скажет хоть что-нибудь, часть напряженных, сдерживаемых, обжигающих, унизительных эмоций выплеснется и затопит их, и он вдруг увидит, какая она на самом деле, и она окажется над осыпающимся краем пропасти.

Во время этой паузы он смотрел в окно, отвернувшись от нее; теперь он встал с постели.

– Ты создаешь для себя такой невозможный выбор. Вероятно, лучше было бы поплакать, – и он оставил ее.

На террасе перед ужином она объявила:

– Конраду завтра придется оставить нас: отвратительно, правда?

Толбэты согласились, что совершенно отвратительно. На самом деле они так не считали.

После ужина она зашла пожелать спокойной ночи детям, сообщила им, что он уезжает, и они сразу же спросили, уезжает ли вместе с ним и она. А когда узнали, что нет, Джулиан отозвался: «Ну, тогда ладно», но Дейрдре, лишившись такого повода для драмы, как внезапная разлука с матерью, воскликнула: «Но ты же говорила, что здесь он загорит до черноты, а теперь он не успеет!» – и разразилась рыданиями.

– Не глупи, – строго сказал ей брат. – Он же едет в Париж – это во Франции, так что там и станет черным.

И Дейрдре сразу утешилась.

Намного позднее, когда они снова встретились у себя в спальне, она прервала изощренную пытку молчанием, пообещав:

– Я… отвезу тебя в Марсель… если хочешь.

Эти слова прозвучали совсем не как уступка – как мольба.

Она сидела на краю кровати со своей стороны, босиком, убирая волосы на ночь.

Он отвел от волос ее руку и уставился на нее сверху. Внезапно выражение его лица стало безысходно печальным.

– Хорошо, – ответил он и положил ее руку к ней на колено.

На следующее утро она искупалась до кофе. Неподалеку от виллы был пляжик, подходящий для ранних купаний, но слишком неудобный, чтобы приходить туда в разгар дня – даже когда на нем набиралось с полдюжины людей, он казался тесным. В то утро компанию ей составил только большой черный лабрадор, очень дружелюбный и опытный пловец.

Было очень рано и красиво. В этом климате чувствуется самоуверенность, думала она, – в нем нет и следа бледной и трепещущей бренности английского летнего утра, красоты, которая, переведя дыхание, исчезает вместе с росой, растворяется скорее всего в любом из множества неразличимых дней. Здесь дни начинались, подобные Джульетте, чарующим сочетанием свежести и зрелости. Было прохладно, но слабая пульсация жары, сохранившаяся с вечера, не прекратилась: краски были глубокими, насыщенными, идеально сбалансированными, похоже, они не экспериментировали друг с другом, в них не было неопределенности брошенного украдкой взгляда, как у раннего утреннего света в Англии.

Она поплавала в маленькой лагуне, потом улеглась на плоском камне, на который море накатывалось с нерегулярностью ленивых запоздалых мыслей.

На самом деле она не смирилась с отъездом Конрада в Париж. С тех пор как он ей сообщил, а она потрясенно содрогнулась, с тех пор как в первый раз сдержала возглас отчаяния, с тех пор как не стала ни плакать, ни умолять, она держалась, нанизывая события одно за другим – сообщила Толбэтам, сообщила детям, слугам, наконец предложила отвезти его в Марсель: последнее потому, что знала, что он терпеть не может водить машину, и чтобы продлить время, прежде чем он наконец уедет, а еще потому, что ей хотелось нарушить невыносимое молчание и дисбаланс чувств между ними. (Однако он проделал ровно полпути навстречу ей – как всегда, этого было недостаточно – коснулся ее руки и снова отступил.) И теперь она собиралась с силами, готовилась сесть за руль, мыслила категориями «Мишлена», бензина и где они остановятся перекусить. Она старательно обходила мыслями длинный обратный путь за рулем и возвращение в Сен-Тропе еще на десять дней без него. Ночью, лежа без сна, она нарочно не шевелилась, не желая, чтобы он понял, что она не спит, пыталась справиться с иллюзиями насчет этого отпуска, понимая, что они были детскими, но не отделять их от жизни в целом, а воспринимать соразмерно, как три недели из десяти лет с Конрадом, из – сколько же это получается – двадцати лет до него. В таком выражении три недели ничего не значили. Глупо было поддаваться замысловатым мнениям, выработанным загодя: предвкушение ничего не весило, обреченное соперничать с неизбежным, впечатляющим грузом реальности. Беда в том, что сталкиваться с реальностью приходится, не зная заранее, какой именно она окажется. Надо каким-то образом выяснить это и пройти по твердой тропке между трясинами боязни худшего и надежд на лучшее. Чуть усложнишь – и попадешь в ловушку, расставленную воображением; чуть упростишь – и будешь существовать в своего рода вакууме посредственности, где от игры откажешься вообще, чтобы не проиграть…