Элизабет Говард – В перспективе (страница 26)

– Это все из-за прошедшего времени, – невозмутимо отозвался Томпсон. – Ни одной женщине не нравится, когда ей напоминают, кем она была или кем могла бы стать. Они любят будущее – будущее и настоящее. – И он вдруг улыбнулся ей, показав идеальные, ослепительно-белые зубы.

– В то время как для мужчины без прошлого нет вообще никакого будущего. – Конрад, казалось, забыл про свой самолет и, похоже, удивился неожиданно проницательному (обращенному к ней) замечанию Томпсона, а еще упивался только что сказанным им самим праздно и вдумчиво, что, как ей было известно, предвещало многочасовой разговор. Минуту она размышляла, не дать ли ему опоздать на самолет – но тогда он сядет на другой, позднее, и к тому времени меня уже покинет взвинченность, останутся только подпитие и досада на то, что он уезжает. Она поднялась из-за стола.

– Пойду проверю, не унесли ли твой багаж из машины. Три минуты, хорошо? – И она продолжала, обращаясь к Томпсону: – Проследите, чтобы он об этом не забыл, – я везла его много миль, чтобы доставить сюда вовремя.

Да уж, даже эти слова вышли похожими на легкую истерику, думала она, шагая по коридорам отеля. Внезапно ее охватило острое чувство неловкости – будто она слишком высокая, и ее руки забавно болтаются, и взгляду трудно скользить с легкостью: словно она идет слишком шумно и быстро, слыша, как шаги стучат омерзительно не в такт с сердцем. «Слишком много о себе мнит», – вспомнила она, как няня в детстве говорила о ней, и подумала, что это мучительно и как бы ей отдать хотя бы частицу, чтобы не было так много, но ведь никто не возьмет, закончила она мысль, роясь в сумке холодными неловкими пальцами в поисках ключей от машины.

Ее муж появился через несколько минут в сопровождении Томпсона. Хоть она и знала, что наедине с Конрадом лучше не оставаться, ее раздосадовало, что он привел с собой Томпсона, как раздосадовало бы присутствие любого третьего. Машина стояла в тени, ей почему-то было зябко сидеть в ней. Флеминг медлил снаружи до тех пор, пока Томпсон не сказал: «Нет, садитесь вы вперед» – безобидное замечание, которое, как она знала, не должно было рассердить ее.

– Реши уже наконец хоть что-нибудь, – вмешалась она, – или опоздаешь на свой несчастный автобус.

Они расселись.

На автобус он опоздал. Добравшись до автовокзала, они увидели, как автобус скрывается из виду, взбираясь на холм.

– Меня Томпсон довезет, – сказал Флеминг.

Пропустив эти слова мимо ушей, она на излишне высокой скорости погнала машину к Мариньяну.

Флеминг всю дорогу болтал с Томпсоном: она заметила, что тот отвечает односложно, и прикинула, о чем он вообще думает, впрочем, думать ему было не о чем, и он не думал совсем.

Несмотря на ее быструю езду, автобус опередил их – главным образом потому, что она не сумела объехать его внушительную колышущуюся корму, – и они прибыли почти одновременно. Все они вышли, Томпсон взял багаж и отнес его к ждущему грузовичку. Они втроем остановились у двери, в которую прорывались пассажиры автобуса.

– Пусть идут, – сказал Томпсон. – Все они так путешествуют.

Они дождались, когда последний (предположительно самый слабый) из них мрачно протолкался в дверь, и наконец она была свободна. Самолет заходил на посадку. Когда он с ревом пролетел над их головами, Флеминг повернулся к Томпсону и дружески пожал ему руку.

– Рад был снова повидаться с вами. Непременно загляните к нам в Лондоне. Моя жена объяснит, как нас найти. Присмотрите за ней вместо меня. Вы наверняка сумеете, если постараетесь.

И Томпсон пожал ему руку и отозвался:

– Удачной поездки.

Флеминг повернулся к ней, положил руку ей на плечо. Она, по глупости решив, что он хочет поцеловать ее, подставила лицо. Но он лишь сказал: «Развлекайся», убрал руку и вошел в дверь.

Он удалился. Сгорающая от стыда, она повернулась к Томпсону: тот не сводил глаз с самолета, который только что сел на полосу справа от них. Она поняла, что он видел, как она ждала поцелуя, и едкие слезы унижения обожгли ей глаза.

С ней расстались вот так, и это было невыносимо, да еще на виду у постороннего человека. Она притворилась, что смотрит на самолет, услышала, как Томпсон молча отошел к машине, но самолет на самом деле не видела, худший из нелепых и постыдных поступков мешал этому, и сама эта помеха выставляла его напоказ всем вокруг, даже этому щуплому человечку по фамилии Томпсон.

Она медленно направилась к машине, стараясь собраться с мыслями.

Прислонившись к машине, он что-то растирал по земле ногой. Эспадрильи на нем выцвели, из темно-синих стали полосатыми, сиренево-розовыми.

– Хотите уехать?

– По-моему, задерживаться здесь нет смысла, – ответила она и услышала, как сдавленно прозвучал голос от стараний не дрожать. (Черт, винт затянулся еще на один оборот.)

– Сядете за руль или поведу я?

– Думаю, лучше я сама.

Он окинул ее дружеским и вдумчивым взглядом, открыл перед ней дверцу.

Когда они сели в машину, он спросил:

– Не возражаете, если я закурю?

Она покачала головой.

Он извлек все ту же помятую пачку.

– В этой машине спички не найдется?

– Посмотрите в переднем кармане.

Он потянул за ручку, и та отвалилась.

– Прошу прощения за это. Знаете, она ведь едва держалась.

Он поднял ручку с пола машины и критически осмотрел ее.

– Топорная работа. Я бы справился лучше.

– Но, чтобы открыть карман, она еще сгодится, если обращаться осторожно.

– Угу, знаю. Но не возьму в толк, как им не совестно делать свою работу настолько скверно.

– Это не важно, – ответила она. – Вы закуривайте. А я как-нибудь соберусь и починю.

Он посмотрел на ее руки, вяло лежащие на руле. Завести машину она даже не пыталась.

– Найдем какое-нибудь местечко и выпьем?

Ее рука вдруг метнулась к ручке, которую он медленно вставлял обратно в гнездо. Она вдавила ручку, повернула, карман открылся, а ручка снова выпала.

– Вот, – сказала она. Но спичек внутри не было. Карман оказался пуст. Он заглянул туда и перевел взгляд на нее.

– Тяжко вам, да? – спросил он.

Она не шевельнулась и не ответила. Он дотронулся до ее руки и сказал:

– Давайте я поведу. Вам уже достаточно.

Едва он коснулся ее, слезы хлынули из глаз – она расклеилась перед ним, не сказав ни слова.

Она запрокинула голову, словно надеясь остановить льющиеся слезы, и в тот же момент ее пальцы вдруг сжались на руле. Он выждал минуту, затем осторожно распрямил ее пальцы и взял их в ладони. И не сказал ни слова. Он просто гладил ее руки, будто она была нервным животным, которое перепугалось, – отнесся к ней не как к сложной натуре, утонченной женщине, которую он не знал и для которой слезы были немыслимым конфузом, а просто как утешал бы любое обезумевшее существо, проявлял естественную, физическую доброту, бывшую для него инстинктом.

Постепенно, когда первое потрясение, вызванное слезами, иссякло, а оставшиеся потекли медленнее, она все так же молча и отвернувшись покачала головой, словно наконец освобождаясь. Он сложил ее ладони одна на другую, и этот жест принес ей утешение.

– Сожалею об этом.

– Я тоже.

Он вышел из машины, чтобы она перебралась на его место. Устроившись за рулем, он потянулся, поднял с пола ручку и сунул ее к себе в карман.

– Потом починю, – сказал он и завел двигатель. – Свечи надо чистить, – немного погодя добавил он, – еще одно дельце для меня.

– Вам нравится чистить свечи и так далее? – спросила она.

– Мне нравится, когда двигатель работает как по маслу. Но он так не может, если его не обслуживать. Мне нравится делать это самому, потому что тогда я знаю, что все сделано как полагается. Поищем местечко, где можно выпить? Тогда вы сможете вздремнуть.

– Как вы узнали, что я хочу спать?

– Если вы выпьете и немного поспите, вам захочется перекусить, – серьезно ответил он.

Она чуть не рассмеялась.

– А это было бы настолько хорошо?

– Что было бы настолько хорошо?

– Выпить и подремать, чтобы мне захотелось поесть.

– Конечно. Поверьте моему слову. Видите ли, я никакой не интеллектуал – не какая-нибудь там чувствительная натура, так что, само собой, все время думаю о еде, выпивке и сне.

– Вам нравится, когда люди работают исправно, как двигатели.

– Точно.