Элизабет Говард – Смятение (страница 57)

Не час и не два пробыли они наверху. Я вернулась на кухню, помыла посуду, потом отчистила все, что уже вечность не чистилось, потому как до того волновалась, что не могла придумать, чем заняться. Он, должно быть, жутко несчастен, не выходила у меня из головы мысль, я чувствовала, что вовсе не была ему хорошей сестрой: куда как чересчур себялюбивая, все время думаю о себе, вовсе не представляю себе, что за жизнь идет у него. И мне стало ясно, пап, что абсолютно бесполезна вся эта глубокомысленная жвачка: убеждать самое себя, как плохо я поступала, от этого только жуть берет и происходящее на самом деле кажется еще сложнее. Мне необходимо постараться и подумать, что еще я смогла бы сделать, порой это звучит так, будто делается вид, что изначально я хоть что-то сделала. В этом же случае я недостаточно заботилась о Невилле… я даже и любить-то его никогда особо не любила. Было дело, даже тайно ненавидела, потому как винила его в том, что умерла твоя жена (тут она зачеркнула «жена» и написала «первая жена»). Она была моей матерью как-никак, для него же это почти ничего не значило, поскольку он ее никогда не знал. После, полагаю, я примирилась с ним, и, когда тебя послали во Францию (должна сказать тебе, папа, что, будь я на месте Пипитта, я бы тебя не оставила; должна сказать, что в случае с тобой один-единственный человек заботит меня больше, чем вся эта страна целиком), я так волновалась за тебя, так тосковала по тебе, что даже не думала: а каково приходится Невиллу? А ведь из-за этого у него не осталось никого – с ним рядом не было мальчика-сверстника, как у меня была Полл. Так что с этих пор я намерена любить его. Тебя тут нет, и я буду делать это, пока ты наконец не вернешься. Есть одно «но»: он становится каким-то чудаком, а мне по своему опыту известно, что людям чудаки нравятся, только когда те умирают, или, во всяком случае, держатся от них подальше. Чудаки – это люди, существование которых другим людям нравится (как существование жирафов и горилл), но которых большинство людей не желало бы, как говорится, иметь у себя дома. «Наш милый дом» – зовем мы наше нынешнее жилье, особенно когда оно превращается в полный кавардак из-за того, что никто по дому ничего не делает и нет прислуги, чтобы это делать. Итак, отныне линии моего поведения в отношении Невилла предстоит измениться.

Короче, Арчи проявил себя лучше некуда. Он позвонил в школу и сообщил, что в воскресенье вечером приедет вместе с Невиллом, что их, похоже, вполне устроило. Там даже не заметили, что мальчик убежал, а потому и не звонили в Хоум-Плейс, что уже было хорошо. Арчи пригласил всех нас пообедать с ним, сказав, что потом можно было бы сходить в кино, но после этого он заберет Невилла к себе, пусть переночует в его квартире. А еще он поделился со мной, что, по его мнению, школа, куда отдали Невилла, совсем не для него, и он подыщет другую, получше. Мы посмотрели два фильма с Лорелом и Харди, и Невилл так хохотал, что люди в зале оглядывались на него, а потом, когда мы пили чай в «Лайонз», он показывал Арчи, как умеет подражать другим голосам. Это было довольно смешно… нет, он проделал это очень смешно: Невилл напомнил мне тебя, папа, когда ты изображал людей. Потом ему пришлось уйти, его затошнило, и было чуточку жалко, потому как пил он довольно дорогой чай. Я бы пошла с ним, но не могла, потому как ему надо было в мужской туалет. Но пошел Арчи, и, когда они вернулись, Невилл был весьма бледен, но весел, выпил еще чаю, съел тушеной фасоли и кусок баттенбергского торта – знаешь, жуткий такой, колбасиной с розовыми и кремовыми квадратиками на срезе. Потом мы распрощались на Таттенхем-Корт-роуд, мы с Полли сели на 53-й, а Невилл с Арчи отправились к Арчи домой. Арчи пообещал позвонить мне в воскресенье вечером – и позвонил. Сказал, что над Невиллом в школе ужасно измывались, что последней соломиной стало то, что его друг по начальной школе, который тоже пошел в эту школу с ним, присоединился к шайке измывавшихся над ним забияк. Арчи поставил школу в известность, что в конце семестра заберет Невилла, сказал, что знаком кое с кем, кто знает директора ужасно хорошей школы Стоу, которая, как он считает, подойдет Невиллу, и он собирается наведаться туда. Обычно в школу Стоу не принимают так скоро, но приятель Арчи считает, что там могут сделать исключение в случае с Невиллом. Арчи будет обедать с дядей Хью и обговорит с ним все это, чтобы заручиться согласием семейства, но поскольку ему все доверяют, то согласие он наверняка получит. Я сказала Арчи, что хочу помочь, и он попросил меня писать Невиллу письма и дать ему возможность на каникулах немного побыть в Лондоне. Как бы мы без Арчи обходились, спрашиваю я себя. Спросила об этом и Полл, в автобусе по пути домой, а она сказала: «Но ты же без него и не обходишься, верно?» Мы выходили из автобуса, и я уронила кошелек, но после задумалась, почему она так сказала это «ты же», но, когда я ее спросила, она сказала, что не говорила. Сказать она сказала, только мне не хотелось с ней спорить.

6 июня. Сегодня утром началось вторжение. О, папа! Надеюсь, до вас дойдут, где бы вы ни находились, и вас освободят. Все в волнении – даже епископ включил радио, чтобы послушать сводку новостей. Пока наши и близко не подошли туда, где, по последним сведениям, ты находишься, папа, но спорить могу: туда придут. Высаживаются в Нормандии, но, очевидно, это только начало. Луиза вернулась, а Майкл на фронте, она ужасно волнуется. За ночь до вторжения она ушла на какую-то вечеринку, и всю ночь ее не было дома. Сказала, что вечеринка была вне Лондона, о чем она не знала, и она прозевала, когда всех развозили обратно, и пришлось остаться на ночь. В ту ночь м-р Черчилль заявил в парламенте, что дела идут хорошо, но Арчи рассказал нам, что мешает плохая погода. Он говорил, как ужасно должно бы быть на десантных кораблях, которые довольно малы, потому как солдаты часами сидели в них, прежде чем они в море вышли, и очень многих, вероятно, укачало. Представить себе не могу ничего хуже, чем морская качка, после которой еще нужно было выбраться на берег и сражаться. (На самом деле я и не представляла, это Арчи представил такое для меня.) Майкл служит на флагманском эсминце. Нам кажется, вчера вечером, должно быть, что-то произошло, потому как самолеты все летели и летели всю ночь. О, папа, где бы ты ни был, надеюсь, ты знаешь, что это происходит, потому что это должно тебя ободрить.

Долго еще после этого не писала она в дневнике. Просто не могла за ручку взяться, потому как с самого начала была так уверена: стоит союзникам ступить на землю Франции, как он окажется свободен. Но ничего подобного не произошло. До сих пор полное молчание – вовсе никаких известий о нем. В то лето сердце стало подводить ее в отношении отца, приходилось отбиваться от мысли, что все эти годы его, может, и в живых не было, а от этого писать ему представлялось делом бессмысленным и зловещим. Ни о чем таком она ни с кем не делилась, даже с Полли. Каждое утро просыпалась с надеждой, которая с течением дня угасала, пока к вечеру в нее не вселялась болезненная уверенность, что отец не вернется. Одна в ночи, она постепенно привыкала к мысли, что он погиб, и плакала по нем. А потом просыпалась утром и думала, что считать так глупо и неверно, и представляла себе, как отец вдруг объявляется. Иногда ее тянуло поговорить с кем-нибудь, с Полл, к примеру, или с Арчи, только она чересчур боялась, что те ласково, по-доброму подтвердят самые худшие ее страхи, а поскольку она постепенно утвердилась во мнении, что она единственная, кто все еще верит, что отец жив, то выслушивать чьи угодно сомнения казалось ей своего рода предательством.

В то лето она потеряла работу по той совершенно основательной причине, что кузина жены епископа овдовела в первый же день вторжения и было решено, что она переедет к ним в дом, будет жить с ними, а секретарская работа позволит ей хоть чем-то заняться. Клэри ничуть не была против. Свое обещание писать Невиллу она держала.

ФАУ-1 заявились очень скоро после вторжения. В первый раз она увидела ракету, когда они с Полли вполне безмятежно пропалывали садик позади дома. Звучал сигнал воздушной тревоги, и они слышали, как в отдалении вели огонь зенитки: было похоже на звуки пробок, выходящих из бутылок. Потом они разглядели что-то похожее на очень маленький самолет, очень быстро сам собою пролетавший над головами, что было необычно.

– Он горит, – сказала Полли, и Клэри увидела пламя, рвавшееся у него из хвоста.

– Это не может быть бомбардировщик, – заметила она, – слишком маленький.

Было что-то загадочно бесчеловечное в том, как летел «самолетик», ничуть не отклоняясь от курса. Он удалился у них из виду, звук двигателей делался все тише и тише, пока совсем не пропал. Но вскоре после этого раздался грохот взрыва.

– По крайней мере одна бомба у него была, – сказала Полли.

В последовавшие дни было много беспилотников, самолетов-снарядов, как их называли, и все привыкли к их негромкому механическому реву, выучились замирать от страха в тот миг, когда двигатель смолкал, потому что это означало, что самолет-снаряд вот-вот рухнет со своей начинкой из взрывчатки.