Элизабет Говард – Смятение (страница 56)

Я тебе не рассказывала про свою работу – мою первую работу. Вообще-то она немного на разрядку похожа: я работаю у епископа, которого зовут Петр. Он, считается, молод для епископа, но он не ужасно молодой. У него довольно задастая жена… думается, я имела в виду коренастая (но и задница у нее тоже имеется)… и она всегда улыбается, не особо-то чему-нибудь радуясь. Живут они в большом темном доме, набитом предметами мебели, которыми, похоже, не пользуются, и где все пропахло очень залежалой едой и одеждой. Все время приходят какие-то люди, и епископша угощает их чаем, иногда с печеньем, но часто без. Потом подносы оставляются на столе, пока я их не уберу, потому как у нее кончаются чайники. В садике полно чертополоха, вербейника и весьма общипанных хвойных. На садик у хозяев, по их словам, времени не хватает. Я работаю на одном конце стола в столовой – ну, там я письма на машинке печатаю, но сами письма я пишу в кабинете епископа. Сажусь в жесткое кресло, у которого вид такой, будто оно молью обито, а он ходит по кабинету и отпускает довольно ужасные шутки, которые я по ошибке то и дело вставляю в текст письма. Его любимые шутки – это слова-перевертыши и оговорки, ну знаешь, типа «извините, капитан, у вас из трусов палка мачтит» вместо «извините, капитан, у вас из парусов мачта торчит» или «не внимать обращения».

У них двое детей, которых зовут Леонард и Вероника, но их я еще не видела, потому как дома их никогда не бывает. Короче, утром я прихожу туда к половине десятого и обычно обедаю в кафе поблизости жареной картошкой и яичницей или еще сосисками, у которых вкус такой, будто их делали из животного, умершего в зоопарке, потом возвращаюсь и работаю до пяти, после чего еду на велосипеде домой. Я еще должна отвечать на телефонные звонки, но телефон в коридоре, хотя и недалеко от моей пишущей машинки. Какая-никакая, а это работа, и я получаю два фунта в неделю. Всех, с кем епископ знается, он называет святыми, или великолепными, или малость безумными, но бесконечно интересными, однако когда они приходят в дом, то, похоже, ничего такого в них нет. Так что о человеческой природе мне удается узнать не так-то много, что огорчает.

Дом наш странный, во многом, думаю, потому, что не чувствуется, что он кому-то принадлежит. В нем до сих пор довольно много мебели и другого всего, оставшегося от леди Райдал, а потом Луиза прибавила к этому свои свадебные подарки, а потом мы, Полли и я, привезли с собой кое-какие вещи. По выходным, когда в доме остаются люди, им приходится спать на кроватях в столовой, поскольку есть всего пять спален, и две из них занимают малыш с няней. У нас с Полл по комнатке-мансарде на верхнем этаже.

Замужество, кажется, не сильно изменило Луизу. Но и, конечно же, в чем-то не очень ее жизнь похожа на семейную, ведь Майкл почти все время отсутствует. Из приходящих полно людей, которые малость влюблены в нее, и, по-моему, ей это очень нравится.

А вот Полл меня беспокоит. С ней стало довольно-таки трудно разговаривать. Я понимаю, что работу свою она считает жуткой скукой, только не думаю, что дело только в этом. Она чувствует себя виноватой в том, что оставила дядю Хью одного в его доме, только и это еще не все. У меня подозрение, что она влюблена, но она злющей становится, стоит только заговорить на эту тему, что я с невероятным тактом пробовала сделать раз шесть или семь. Она посещает художественную школу два вечера в неделю, и, думаю, это может быть кто-то, кого она там встретила. То, что мне она ничего не рассказывает, означает, наверное, что он женат и все это обречено. Только было время, когда она могла делиться всем, а оттого, что сейчас этого не делает, стала гораздо раздраженнее, чем мне… кто-то звонит во входную дверь, кто-то из преданных обожателей Луизы, наверное, но мне придется пойти и встретить.

Это уже через несколько дней, потому что тогда пришел не один из Луизиных мужчин, а Невилл! Он был в школьной форме (я говорила тебе, папа, что из подготовительной школы он ушел, потому что слишком вырос для нее, и его послали в Тонбридж). Я знала, что ему там совершенно противно, поэтому, хоть он и сказал, что зашел позавтракать, я поняла, что он сбежал. У него с собой был маленький чемоданчик, который, я знала, был не его, только я подумала, что лучше будет накормить его завтраком (он здорово отощал и в последнее время всегда выглядел голодным, даже после еды), так что про чемоданчик я ничего не сказала. Он прошел за мной на кухню, я сделала ему тост, а он положил на него и маргарин, и мясной экстракт, потом съел сыр для макарон, оставшийся у нас с Полл от вчерашнего ужина, съел тушеное яблоко, а потом увидел банку сардин (я даже и не знала, что она у нас есть) и захотел попробовать. Все время, пока ел, он говорил про Лорела и Харди[50], про фильмы компании «Маркс бразерз». Но в конце концов даже у него иссяк запас подобных тем, и он просто сидел и пил чай. Потом сказал: «А ты знаешь, что попасть в Ирландию больше нельзя? Запрещено. Идиотство. Я не знал, пока в Лондон не приехал». Я вспомнила, что когда-то раньше он уже сбегал и говорил, что собирался жить в Ирландии, так что теперь я уверилась, что он опять это сделал. Я сказала ему, мол, ты убежал, и он сказал «да».

«Я же говорю, что по-настоящему, определенно, абсолютно, беспременно ненавижу ее, – сказал он. – Это ж полное идиотство оставаться в том месте, какое тебе так сильно ненавистно. – Потом взглянул на меня с поразительно обаятельной улыбкой и произнес: – Тебе тоже в жизни приходилось погано, вот я и подумал, что ты поймешь. Потому я и пришел сюда».

Зато если бы тебе удалось в Ирландию попасть, подумала я, ты бы просто убежал. Он на обаяние напирал, и надо сказать, пап, на свой жуткий лад он может быть страшно обаятельным. Я сказала: «Предположим, меня бы здесь просто не было. Что бы ты тогда сделал?»

«Подождал бы, – ответил он. – У меня в чемодане леденцы-кругляшки есть и овсянка, ими один мальчик кормит тайком крысу в школе. Я взял себе немного».

«Конечно же, дома ты ничего не сказал».

«Конечно же, нет. Они бы только постарались меня обратно отправить. Я сюда пришел, потому что думал, что ты другая. Или ты, – он глаза сощурил, и голос у него стал вкрадчивый, – успела стать одной из Них?»

На этот вопрос ответить было порядком трудно, как выяснилось. Ведь я не представляла себе, что он делать будет, если не вернется в школу. С другой стороны, предать его действительно казалось чем-то недостойным. В конце концов я призналась, что не знаю, зато дала слово ничего не предпринимать у него за спиной. «Тогда я буду всегда от тебя спиной отворачиваться», – сказал он, но, судя по его виду, уже с облегчением, я ведь только тогда обратила внимание, что в последнее время выражение лица у него было все время настороженное, немного похоже, будто он от погони спасался.

Потом я подумала об Арчи. Он бы знал, что делать. Сначала Невилл не хотел, чтобы я ему звонила, но, когда я уверила его, что Арчи не поведет себя подло, он согласился.

Арчи приехал на такси. Пока он был в пути, Невилл все перебирал по-глупому, чем бы мог заняться: водить такси (уверял, что Тонбридж научил его водить машину, но, конечно же, никак не годился по возрасту), или быть смотрителем в зоопарке (он довольно много знает про змей, только, сказать по правде, не думаю, что это ему помогло бы), или официантом в ресторане, или кондуктором автобуса, что ему, как он считал, вполне сгодилось бы на время, перебирал все профессии, безнадежные для мальчика, как он сам говорит, четырнадцати лет, хотя ему еще и этого нет.

Когда приехал Арчи, то, как обычно, обнял меня и поцеловал, а потом то же проделал и с Невиллом, так Невилл отшатывался от него, что твоя лошадь, а потом все супился и супился и, я видела, был очень расстроен: он старался не заплакать. Арчи, похоже, не обращал на это внимания, протянул небольшой пакетик, сказал, что это кофе, и попросил меня приготовить его. Пока я занималась этим, появилась Полли в домашнем халатике и вся в бигуди. Увидев Арчи, остановилась в дверях и сказала, что сейчас пойдет оденется. Не думаю, что ей хотелось, чтобы Арчи слишком разглядывал ее с бигуди в волосах. Он же предложил ей позавтракать, сказав, что хочет поговорить с Невиллом и они могли бы пойти наверх. Невилл заявил, что не желает выслушивать, что ему делать, на что Арчи успокоил его: «Я и не хочу ничего говорить вам, я хочу вас послушать». Невилла, похоже, это устроило, и они ушли наверх.

«Почему ты не сказала мне, что он здесь?»

«Не хотелось оставлять его одного. Он сбежал».

«Я не про Невилла, я имела в виду Арчи».

«Он только-только приехал. Я попросила его об этом, потому как не знаю, что делать». Потом рассказала ей, как трудно мне было решить, на чьей стороне быть, и она все про это поняла, сказала, что чувствовала бы то же самое. «И я похоже себя ощущала с Саймоном – он казался таким одиноким».

«Уж если ты думаешь, что он был одинок, то каково же, по-твоему, Невиллу? У него вообще никого: папа пропал… далеко… от Зоуи как от родительницы никакого прока, и не думаю, что он меня в расчет берет».

Когда я сварила кофе, она взяла с собой чашку и пошла одеваться. Я приготовила все на подносе для Арчи с Невиллом и поднялась с ним к гостиной, но дверь оказалась закрытой. Пришлось поставить поднос и открыть ее, и я расслышала голос Арчи, спрашивавшего что-то очень тихо, потом настала тишина, а потом, пока я поднимала поднос, Невилл вдруг разразился такими рыданиями, звучавшими так жутко и горько, как я никогда от него и не слышала. Арчи знаком показал мне оставить поднос и уйти, что я и сделала.