Элизабет Говард – Смятение (страница 59)

– Не знаю, если честно, – сказала. – Меня вдруг поразило, до чего же мало я вас знаю.

– Беда в том, – сказала она гораздо позже, когда они ели баночного лосося и салат, приготовленный Арчи на балконе, – что, по-моему, я привыкла принимать вас на веру. Думается, так все семейство поступает. Я имею в виду, взгляните на то, как вы решили задачку с Невиллом. Не вижу никого, кто еще был бы способен на это. Дядя Эдвард просто сказал бы, что все школы одинаково ужасны и Невилл должен с этим смириться. Дядя Хью наведался бы в школу и добился бы от них обещания, что издевательства над мальчиком прекратятся. Разумеется, они бы продолжались. Тетя Рейч устроила бы ему на каникулах какое-нибудь особенное развлечение.

– А Зоуи? Что бы она сделала?

– Именно ни-че-го. Она все больше и больше привыкает ездить в Лондон, а промежутки заполняет, проводя все время с Джули или подновляя свои наряды. Мы с Невиллом ее попросту совсем не считаем.

– Итак, чем же вы намерены заняться? То есть помимо постижения новых идей?

– Не знаю. Найти какую-нибудь другую скучную работу, полагаю.

– Почему нельзя найти работу и писать?

– Я больше не знаю, о чем писать.

– А как же ваш дневник? – Арчи о нем знал, хотя она его ему никогда не показывала.

– Я как бы вроде перестала его вести. – Она знала, что ему было известно: дневник она вела для отца.

Помолчав, он заметил:

– Видите ли, одно из требований к дневнику в том, что он должен продолжаться, быть завершенным. Вы могли бы ведь всю войну охватить.

– У меня такого желания нет.

– Ха! Что ж, если вам неизвестно, одно из отличий между любителем и профессионалом в том, что любители работают лишь тогда, когда у них есть к этому желание, профессионалы же работают, невзирая ни на какие чувства.

– Значит, я не профессионал, так? Все просто. – Она высказала это со всей напористостью, на какую была способна. – Я в туалет пошла, – сказала, просто чтобы сбежать. В туалете плакала. «Если я заговорю с ним о папе, он лишь постарается поведать мне благостную ложь про то, что он думает. Он не верит, что папа вернется. А я не желаю слушать, о чем он думает». Сморкаться пришлось в какую-то оберточную бумагу, которая, как ей по опыту было известно, для этого не годилась из-за своей жесткости.

К тому времени, когда она вновь присоединилась к Арчи, он успел убрать с балкончика все приготовленное для ужина и зажечь лампу в гостиной. Он усадил ее на диван, а сам устроился с другого конца на подлокотнике.

– Послушайте, Клэри, – заговорил он. – Я знаю, почему вы перестали вести дневник, или, по крайней мере, полагаю, что знаю. Вы решили, что он вернется, как только начнется вторжение.

По-моему, на вашем месте я тоже так же решил бы, однако если взглянуть на это извне, то такое вряд ли было бы возможно. Союзники не добрались даже дотуда, где Пипитт его оставил, не говоря уж о том, что он мог перебираться с места на место и с тех пор уйти довольно далеко. Средства сообщения во Франции временно ухудшатся, а не улучшатся. Я не пытаюсь вас утешать, – выговорил он резко, – так что незачем смотреть так сердито. Я говорю вам то, о чем думаю – а не то, что чувствую. Так вот, если все эти годы вы были уверены на его счет, то я говорю: нет у вас никакого повода перестать быть верной тому же чувству только из-за того, что мы ступили на землю Франции. Мы эту несчастную страну еще не освободили, а даже когда и освободим, то там будет царить хаос.

– Вы стараетесь пробудить во мне надежду, – произнесла она.

– Я стараюсь, чтобы вы поняли: нет никакой конкретной причины эти надежды менять.

– Но разве не мог он пробраться куда угодно, где наши армии уже есть, и присоединиться к ним? Ему должно быть известно подполье. Наверно, оно сделало бы что-нибудь?

Он поднялся, чтобы взять с полки свою трубку.

– Так вот, за исключением того, что ему почти наверняка известно про вторжение, на все остальное ответ – «нет», или «почти наверняка нет». Вторжение означает, что подполье работает днем и ночью и с большим напряжением сил. У подпольщиков просто не будет времени беспокоиться об отдельных людях. Для него было бы гораздо лучше сидеть тихо-смирно, пока все не уляжется.

– Так вы все же верите! О, Арчи, дорогой, вы думаете, как и я, правда? Ведь это так!

– Я не… – начал он, но осекся, увидев выражение ее лица. Ей не было его видно: ее слепили слезы. Он подошел к ней, слегка погладил трясущиеся плечи.

– Клэри. Не важно, ко всем чертям, что думаю я. Вы держались так долго, так не сдавайтесь же сейчас.

– Слабость с моей стороны.

– Да, было бы слабостью.

– И по отношению к папе тоже несправедливо.

– Ну вот опять вы! Справедливость тут ни при чем. Мы говорим о вере, а не о политике. Хотите чаю?

– Хотя вообще-то, знаете, – говорила она гораздо позже, помогая ему убираться после ужина, – думается, всякого рода вещи в жизни, возможно, справедливее, чем считают люди. Возьмите греческую трагедию. За злодейства расплачиваются… даже порочные персонажи, вроде короля Лира, расплачиваются. То, что меня тревожит, как раз наоборот. Я хочу сказать, когда пускаешь свой хлеб по водам, разве возвращается он к тебе пирожным?[51]

– Что ж, полагаю, может быть, только сам ты его за пирожное не примешь, – ответил он, радуясь быстроте, с какой она пришла в себя. – А теперь я посажу вас в такси.

– Ключи от дома у вас есть? – спросил он, помогая ей сесть в машину.

– Разумеется. Арчи, мне девятнадцать лет. Я не ребенок.

– Просто убедился. Я знаю, что вы не ребенок.

На следующий день она снова стала вести дневник.

Семейство

Апрель – август 1944 года

– О господи! Как бы сделать, чтоб он вообще не отвечал на телефонные звонки.

Рейчел растерянно взглянула на мать. Та была по-настоящему расстроена, теребя крохотный кружевной платочек своими мягкими лиловыми пальцами (с сосудами у нее всегда было неважно).

– Что на этот раз?

– Он пригласил бригадного генерала и миссис Андерсон на ужин – опять.

– Они ужинали у нас всего дней десять назад!

– Это не помешало им принять приглашение. Миссис Андерсон лишилась повара, естественно, она до умопомрачения рада сходить в гости.

– И генерал тоже, смею думать, поскольку жена его такая убийственная зануда. Ничего, дорогая. Мы можем опять приготовить кролика, а в огороде полно овощей.

– Думаешь, мы могли бы убрать телефон? Он не заметит? Ведь если мы не уберем телефон из его кабинета, то такого рода вещи будут происходить постоянно. У миссис Криппс и без того дел хватает.

– На самом деле он станет возражать. Считает, что телефон ему принадлежит. Полагаю, можно было бы достать другой аппарат и поставить его где-нибудь.

– О, не думаю, что есть надобность заходить так далеко. – Дюши всегда смотрела на телефоны, как на декадентскую роскошь, и с самого начала настояла на том, чтобы его установили в дальнем коридоре, что вел в подвал, тем самым пользующемуся телефоном был обеспечен, наверное, самый сильный сквозняк в доме. Бриг, однако, взял верх, а теперь он, слепой, лежал в ожидании, что телефон будет звонить целый день. – Ладно, придется мне просто не спасовать перед миссис Криппс. Речь ведь не просто о двух лишних ртах, это значит, придется сообразить по меньшей мере еще одно блюдо.

– Мне отправить твои письма?

– Они не мои. Это Доллины. Она пристрастилась писать всем своим подругам девических лет, некоторые из которых повыходили замуж, только я не помню, за кого, а большинство же уже умерли. Смотри-ка! Мейбл Грин, Констанс Ренишоу, Мод Пембертон – иногда она даже адрес не указывает!

– Это занимает ее и радует, дорогая.

– Так ведь никто не отвечает! А она спрашивает меня… по нескольку раз за день… нет ли ей писем. Такая жалость подступает, что появляется ощущение, будто я должна написать. Очень надеюсь, дорогая, что старость меня не одолеет и я не стану для тебя причиной такого рода волнений.

Рейчел ее разуверила, потому как, разумеется, думала она про себя, шагая по дорожке, а потом вниз по холму к почтовому ящику, никакого иного занятия у нее нет. Но факт есть акт: доля стариков в доме начинает превышать долю молодых и деятельных. Всех что-то донимает. У Эллен ревматизм постепенно усилился настолько, что она уже с трудом ходила вверх-вниз по лестницам и, в общем, вряд ли достаточно расторопна с детьми, поручаемыми ее заботам. У миссис Криппс плохо с ногами, даже плотные эластичные чулки, которые она теперь носила, лишь держали в узде ее варикозные вены, и Дюши жила в непреходящем страхе, что в одно утро домашних дел та объявит, что ей больше невмоготу. Макальпайн не только истерзан артритом, но вдобавок потерял практически все зубы и, поскольку отказывается носить изготовленные ему протезы или хоть как-то ограничивать себя в выборе еды, страдает от постоянных приступов тяжелого несварения, которые делают его еще более невоздержанным. Бриг, помимо слепоты, все больше слабел грудью, что вовсе не уменьшало его пристрастия к сигарам, от которых он и не думал отказываться, зимой его регулярно укладывал в постель бронхит, дважды у него случалась пневмония, и тогда лишь новое чудодейственное лекарство M&B спасало ему жизнь. Дюши, казалось, хранило чудо: несмотря на возраст (ей в этом году исполнилось семьдесят четыре), волосы ее оставались темно-серыми, а спина прямой, какой и была всегда, но, как заметила Рейчел, она стала легче огорчаться из-за мелких трудностей и неурядиц домашней жизни военного времени. Мисс Миллимент (ее возраста не знал никто, но Рейчел с Вилли подозревали, что он уже перевалил за восемьдесят), казалось бы, весьма неожиданно, сделалась глуха и много сил тратила, чтобы скрывать такое свое состояние. Она, конечно же, тянула свою лямку, уча младших детей по утрам и читая Бригу днем, зато сразу же после ужина она ложилась спать и зачастую в постели же проводила утро воскресенья. Она по-прежнему семенила повсюду легкой неровной походкой, но Рейчел уже замечала, как порой гримасы искажали ее лицо, когда мисс Миллимент наталкивалась на мебель, словно бы что-то (возможно, ее ноги?) причиняло ей боль. В доме по-прежнему содержались четверо детей: Уиллс, Роли и Джульетта соответственно шести, пяти и четырех лет, от которых помощи в текущих делах ждать не следовало, хотя все они получали задания от Эллен, и еще Лидия, которая, достигнув возраста тринадцати лет, предпочитала по-своему проводить время в ходе учебы, хотя все еще играла с Невиллом, когда тот приезжал домой. Нельзя было и надеяться, что она стала бы выполнять одну и ту же домашнюю работу два дня подряд. Между старыми и малыми располагались Вилли, ставшая совершенно незаменимой, Тонбридж, исполнявший несколько мелких обязанностей, необычных для шофера (он с большим удовольствием побелил кладовку для миссис Криппс, но просто ненавидел любую работу по уходу за лошадьми, которые попросту ввергали его в ужас, но после того, как умер бедолага Рен, лошадей надо было либо кормить и поить, либо усыпить, о чем Бриг и слушать не желал). От Зоуи пользы немного, но и спрос с нее невелик, Рейчел сочувствовала ей, замурованной в деревне при ужасной неопределенности с Рупертом. Какое-то время она работала в санатории для выздоравливающих неподалеку от их дома, но почему-то перестала, а ныне зачастила в Лондон к какой-то переехавшей в столицу замужней подруге, оставляя при этом Джульетту на Эллен. Рейчел не могла не чувствовать, что это немного эгоистично, хотя и выдумывала всякие оправдания, позволявшие Зоуи (ведь ей еще и тридцати нет) хоть немного повеселиться и быть совершенно вправе иметь подруг за пределами семейства. И все же Джульетта сама по себе не была подарком для Эллен, а Зоуи, когда возвращалась из своих поездок, спала по утрам гораздо дольше и зачастую уверяла, что слишком устала, чтобы вести детей на дневную прогулку.