Элизабет Гаскелл – Дом на вересковой пустоши (страница 4)

Гости вошли внутрь и оказались в просторном холле с выложенным черными и белыми плитами полом, где даже в такой жаркий июльский день царила приятная прохлада. Вдоль стен стояли старинные оттоманки и огромные причудливые кувшины из китайского фарфора, наполненные ароматическими смесями. После залитой ослепляющим солнечным светом улицы полумрак холла стал настоящим отдохновением для глаз, а необходимый свет и жизнерадостность ему придавал сад, куда вели высокие распахнутые двери. Клумбы, пестревшие разнообразием цветов: здесь розы соседствовали с душистым горошком и алыми маками, – выгодно оттеняли утопавший в прохладном полумраке холл.

Все в этом жилище свидетельствовало о богатстве, которое накапливалось поколениями и представало взорам входивших сюда гостей в какой-то спокойной, величественной и ненавязчивой манере. Предки мистера Бакстона были йоменами, но два-три поколения назад вполне могли бы стать частью сельской знати, если бы обладали чуть большим честолюбием, поскольку принадлежавшая им недвижимость значительно подскочила в цене, а капитал увеличился в несколько раз. Однако они так и продолжали жить на старой ферме до тех пор, пока дед нынешнего мистера Бакстона не построил дом в Комбхерсте, о котором я веду речь. Построил и устыдился собственного порыва, поскольку ему казалось, что он дерзнул выйти за рамки своего положения. Они с женой обитали в основном на прекрасной просторной кухне, и лишь после женитьбы их сына остальные помещения были наконец обставлены мебелью.

И все равно, пока были живы старики, молодые супруги держали ставни закрытыми, а мебель нераспакованной, хотя при этом с гордостью дополняли убранство дома богатыми украшениями и великолепным старинным фарфором. Зато когда старики умерли, мистер и миссис Бакстон (которым тогда было пятьдесят один год и сорок пять лет соответственно) смогли наконец развернуться, хотя им хватило здравого смысла выждать некоторое время, прежде чем полностью изменить убранство дома. Мало-помалу комнаты все-таки приобретали обжитой вид, и сын и дочь росли, наслаждаясь богатством и изысканностью окружавшей их роскоши. Впрочем, до поры семья скромно держалась в тени, не желая ничем выделяться среди жителей графства. Лоренс Бакстон пошел в ту же школу, где когда-то учился его отец, однако мысль о продолжении образования в колледже была, по некотором размышлении, отвергнута. Со временем он последовал примеру отца и женился на очаровательной девушке из благородного, но обедневшего семейства графства, и та родила ему единственного сына, прежде чем ее здоровье начало стремительно ухудшаться.

Сестра Лоренса Бакстона вышла замуж за обладателя прескверного характера и довольно быстро овдовела. Все вокруг полагали, что смерть мужа стала для нее настоящим благословением, но она любила его, несмотря на отвратительное отношение к ней и множество других, гораздо более серьезных недостатков, и потому ненамного его пережила и скончалась, оставив свою маленькую дочь на попечение брата, а перед смертью взяв с него слово, что он никогда не будет говорить дурно о покойном отце девочки. Таким образом, маленькая Эрминия поселилась в доме терзавшегося угрызениями совести дяди, который не мог себе простить, что жестоко обошелся с собственной сестрой, прервав с ней всяческое общение в тот самый день, когда был заключен этот несчастливый брак.

– Где Эрминия, Фрэнк? – спросил мистер Бакстон поверх плеча Мэгги, которую до сих пор держал за руку. – Я хочу отвести миссис Браун к твоей матери, а Эрминию попросил быть дома, чтобы встретить нашу маленькую гостью.

– Давай провожу ее к Минни: думаю, она в саду – и сейчас же вернусь. – Он повернулся к Эдварду. – Мы пойдем смотреть кроликов.

Фрэнк и Мэгги покинули великолепную просторную комнату, наполненную всевозможными диковинными вещицами и книгами, и вышли в залитый солнцем и благоухающий ароматами цветов сад, раскинувшийся позади дома.

По одной из дорожек, обрамленных живой изгородью из роз, медленно шла маленькая, похожая на эльфа девочка с длинными золотистыми локонами и личиком, напоминавшим своим оттенком лепестки чайной розы. На фоне пронзительно голубого летнего неба она показалась Мэгги настоящим ангелом. Увидев брата с гостьей, она не ускорила, но и не замедлила шаг, а продолжила идти все так же легко, немного подпрыгивая.

– Поторопись, Минни, – окликнул кузину Фрэнк, однако девочка остановилась понюхать розу.

– Можешь не оставаться со мной, – тихо заметила Мэгги, хотя все так же держала Фрэнка за руку и совершенно не ощущала со стороны похожей на эльфа девочки сердечности или дружелюбия.

Мальчик с благодарностью посмотрел на гостью и поспешил вернуться к Эдварду.

Увидев, что Мэгги осталась одна, Эрминия прибавила шагу. Еще некоторое время девочки попросту не знали, как начать разговор. Минни была не понаслышке знакома с богатством и тщеславием, и потому сразу разглядела, что платье новой знакомой перешито из старого коричневого шелка, но тщательно отстиранного и выглаженного. К тому же, обладая очень приятным серебристым голоском, Мэгги растягивала слова в присущей Нэнси простоватой манере. Ее волосы, коротко подстриженные, соответствовали моде, а грубые башмаки на толстой подошве тяжело стучали при ходьбе. Эрминия держалась покровительственно и снисходительно, решив, что для такой гостьи этого достаточно, и Мэгги ощущала себя не в своей тарелке. Этот визит обещал стать скорее почетным, нежели приятным, и ей очень захотелось вернуться домой.

Настало время обеда, но миссис Бакстон осталась в своей комнате, зато мистер Бакстон был чрезвычайно сердечен, весел и так настойчив, что даже немного пожурил Мэгги, когда она отказалась съесть третью порцию его любимого пудинга. Однако девочка помнила слова матери и обещание не спускать с нее глаз, поэтому держалась довольно чопорно, словно растеряла свою привычную очаровательную непосредственность. Ей показалось, что и мальчики чувствовали себя не менее скованно в обществе друг друга, как и они с мисс Харви, и, вероятно, именно это чувство объединило детей после обеда.

– Давайте пойдем качаться на качелях, – произнес Фрэнк после недолгих раздумий, и дети дружно побежали в сад.

Мальчик предложил Эдварду покачать девочек, и некоторое время все шло довольно хорошо, но вскоре Эдвард решил, что с Мэгги достаточно удовольствий и теперь пришла его очередь качаться. Девочка беспрекословно освободила качели, но Эрминия заупрямилась:

– Тебе что, не нравится качаться?

– Нравится, но Эдварду тоже хочется.

Эдвард тотчас же занял освободившееся место, но Фрэнк отвернулся, не желая его раскачивать, и это пришлось делать Мэгги. Она старалась изо всех сил, но Эдвард оказался для нее слишком тяжел и качели никак не желали сдвинуться с места. Обругав сестру за то, что не смогла ему помочь, Эд так резко спрыгнул на землю, что деревянное сиденье с силой ударило Мэгги по лицу, повалило на землю. Когда девочка поднялась, ее губы дрожали от боли, но она не проронила ни слезинки. Лишь с беспокойством осмотрев собственное платье, на котором зияла огромная дыра, она вдруг расплакалась от страха: что теперь скажет мама?

– Тебе больно? – с сочувствием спросила Минни. – О, у тебя щека распухла! Какой же твой брат грубый и злой!

– Я не знала, что он спрыгнет. Но мне не очень больно, а вот мое красивое новое платье безнадежно испорчено. Мама будет очень недовольна.

– Это новое платье? – усмехнулась девочка.

– Для меня – да. Нэнси не спала несколько ночей, чтобы его сшить. О, что мне теперь делать?

Маленькое сердечко хозяйки смягчилось при виде такой вопиющей бедности. Считать лучшим платье, сшитое из старого! Обняв новую знакомую за шею, она предложила:

– Идем со мной в гардеробную. Доусон даст нам немного шелка, и я помогу тебе зашить платье.

– Добрая маленькая Минни! – похвалил Фрэнк, а Эд надул губы и отвернулся.

Думаю, в тот день теплого общения у мальчиков так и не случилось, ибо впоследствии Фрэнк сказал матери: «Эд мог хотя бы извиниться, но это самый настоящий деспот: постоянно обижает свою сестренку, похожую на маленькую бурую мышку».

Минни и Мэгги вошли в гардеробную миссис Бакстон в обнимку: несчастье сблизило девочек. Хозяйка дома лежала на диване в домашнем халате из муслина. Ее кожа и весь облик были такими бледными и лишенными красок, что Мэгги, увидев леди с закрытыми глазами, испуганно вздрогнула, решив, что та умерла. Но миссис Бакстон открыла свои большие поблекшие глаза, подозвала девочек к себе и, с интересом выслушав их рассказ, пояснила:

– Доусон пьет чай. Загляни в мою шкатулку с рукоделием, Минни: там найдется немного шелка. А ты, милая, сними свое платье и подай его мне. Я посмотрю, что можно сделать.

– Тетушка, – шепотом сказала девочка, – позвольте подарить ей одно из моих платьев: ведь ее такое старое.

– Нет, любовь моя. Потом объясню почему, – покачала головой миссис Бакстон.

Она осмотрела прореху и аккуратно разложила платье, чтобы девочки могли ее залатать. Минни помогала своей новой подруге с готовностью и удовольствием. Девочки сидели на полу, и миссис Бакстон невольно подумала, как хорошо они смотрятся вместе: златокудрая с фарфоровой кожей Эрминия в своем бледно-голубом платьице и Мэгги с округлыми белыми плечиками, выглядывавшими из сорочки, с гладкими и блестящими, точно ореховая скорлупа каштановыми волосами, длинными черными ресницами, подобно вееру опускавшимися на нежные бархатистые щечки, и ясными, миндалевидной формы темно-серыми глазами. Она могла бы показаться утонченной и хрупкой, если бы не ярко-алые губы, свидетельствующие об отменном здоровье. На фоне темно-красных штор, закрывавших окно, эти две маленькие фигурки прекрасно смотрелись вместе.