Элизабет Гаскелл – Дом на вересковой пустоши (страница 1)
Элизабет Гаскелл
Дом на вересковой пустоши
© Перевод. Е.А. Ильина, 2025
© Перевод. Е.Н. Пономаренко, 2025
Школа перевода В. Баканова, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Дизайн обложки В. Воронина
Дом на вересковой пустоши
Перевод Е.А. Ильиной
Глава 1
Если вы пройдете через крытые ворота кладбища при церкви Комбхерст и свернете налево, то окажетесь перед деревянным мостом через ручей. Держитесь тропинки, что бежит по краю поля и поднимается все выше и выше, и через полмили или около того окажетесь на продуваемом всеми ветрами обширном лугу, поросшем сочной травой, где пасутся стада овец. Если посмотреть отсюда вниз, то можно увидеть красивый тонкий шпиль церкви. За лугом расстилается пустошь с пестревшими тут и там кустиками золотистого утесника и лилового вереска, наполняющими своим теплым благоуханием тихий неподвижный воздух. Похожая на гребень волны вершина холма, четко вырисовывавшаяся на фоне неба, почти слилась с линией горизонта, прерывавшейся в одном месте небольшим сосновым бором, который даже в полдень кажется темным и тенистым, в то время как окружающая его местность купается в золотистом солнечном свете.
Откуда-то с неба льется звенящая переливчатая трель жаворонка, порхающего так высоко в ослепительной синеве, что его не увидеть невооруженным глазом. Но вот смотрите: он появился и, словно не желая покидать этого сияющего великолепия, медлит, паря в заоблачной выси, – а потом внезапно камнем падает в свое гнездо, спрятавшееся в зарослях вереска, невидимое никому, кроме Божественного провидения и ярких жучков, ползающих вверх и вниз по гибким цветочным стеблям.
Подобно падению жаворонка тропинка резко ныряет вниз и сбегает по зеленому склону в некое подобие долины, окруженной поросшими травой холмами. И вот там, в этой долине, возвышается небольшой домик – нечто среднее между коттеджем и деревенской избой. Фермой это строение тоже не назовешь, хотя вокруг и бродит всякая живность.
Это жилище принадлежит, или, вернее, принадлежало в то время, о котором я веду свой рассказ, миссис Браун, вдове покойного викария Комбхерста. Здесь она жила вместе со своей старой преданной служанкой и детьми – сыном и дочерью. Этот уединенный домик, расположенный в укрытой от посторонних глаз долине, напоминал один из тех, что описываются в старых немецких сказках. Раз в неделю маленькое семейство нарушало свое уединение, чтобы пересечь пустошь и оказаться на вершине холма, куда доносились первые переливчатые удары церковных колоколов, созывавших паству на службу.
Миссис Браун всегда шла первой и вела за руку Эдварда. Старая служанка Нэнси следовала за ней рука об руку с Мэгги. И все же эти четверо держались вместе и переговаривались тихими, приглушенными голосами, как и подобало в такой день. Впрочем, им почти нечего было сказать друг другу, поскольку их жизнь протекала слишком уж размеренно и однообразно, и за исключением воскресений вдова и ее дети в Комбхерсте не появлялись. Многие сочли бы городок тихим, сонным местом, но для этих двух детей он казался огромным миром, и, перейдя через мост, они крепче сжимали руки взрослых и робко поглядывали из-под полуопущенных век, когда с ними заговаривал кто-то из друзей матери.
Каждый раз после утренний службы кто-нибудь из жителей обязательно приглашал миссис Браун на обед, но она каждый раз отвечала отказом, к немалому облегчению слишком застенчивых детей. Правда, в течение недели они иногда тихонько говорили, что с удовольствием отправились бы на обед к мистеру Бакстону, в доме которого жила маленькая девочка в белом платьице и красивый высокий мальчик, но вместо миссис Браун, того чтобы принять приглашение мистера Бакстона или кого-нибудь другого, считала своим долгом отправиться на кладбище и поплакать на могиле мужа. Этот обычай возник из искренней скорби по поводу его утраты, ибо более доброго и достойного человека не было на всем белом свете. Только вот искренность ее горя обесценивалась чрезмерным вниманием к тому, как оно проявлялось. Перед ней расступались, чтобы она смогла пройти по траве к могиле мужа, и, полагая, что от нее ожидают именно этого, миссис Браун обзавелась привычкой, о которой я уже упомянула. Державшие ее за руки дети испытывали благоговение и вместе с тем, чувствовали себя неловко и остро осознавали, как часто на их скорбную процессию устремлялись взгляды окружающих.
– Мне бы хотелось, чтобы по воскресеньям всегда шел дождь, – сказал как-то раз Эдвард своей сестре Мэгги, когда они, по своему обыкновению, сидели в саду.
– Почему? – спросила девочка.
– Потому что тогда мы очень быстро вернулись бы домой, чтобы мама не намочила траурное платье. К тому же нам не пришлось бы идти на кладбище и плакать на папиной могиле.
– Я не плачу, – сказала Мэгги. – А ты?
Оглядевшись по сторонам, дабы убедиться, что его никто не услышит, Эдвард ответил:
– Я очень долго горевал по папе, но нельзя же горевать вечно. Хотя взрослые, наверное, могут.
– Например, мама, – сказала малышка Мэгги. – Иногда мне тоже становится очень грустно, особенно когда я остаюсь одна, играю с тобой или просыпаюсь ночью от лунного света, проникающего в нашу комнату. Ты когда-нибудь просыпался от того, что тебе казалось, будто папа тебя зовет? У меня такое бывало. И тогда меня охватывала печаль при мысли, что мы никогда больше не услышим, как он нас зовет.
– У меня, знаешь ли, все по-другому. Обычно он звал меня садиться за уроки.
– Меня отец иногда окликал потому, что я его чем-то рассердила, но во сне он всегда зовет нас своим добрым голосом, как звал когда-то, когда хотел взять нас на прогулку или показать что-то интересное.
Эдвард молчал, рассматривая что-то на земле, наконец, опять оглядевшись и убедившись, что их никто не подслушивает, прошептал:
– Мэгги, знаешь, иногда мне бывает совсем не жаль, что папа умер. Ну… когда я шалю. Будь он жив, ужасно бы рассердился. И я думаю, но только иногда: хорошо, что его здесь нет.
– О, Эдвард! Ты ведь так не думаешь, я знаю. Давай больше не будем о нем говорить: мы еще слишком малы, чтобы это обсуждать. Пожалуйста.
Глаза бедной маленькой Мэгги наполнились слезами, и она больше никогда не говорила с Эдвардом или с кем-то еще о своем покойном отце. По мере того как она взрослела, на ее плечи ложилось все больше домашних дел. Дом, хозяйственные постройки, сад и поле были собственностью семьи Браун, и домочадцы жили за счет того, что сами же и производили. Корова, свинья и домашняя птица отнимали у Нэнси большую часть времени, а миссис Браун и Мэгги приходилось выполнять всю работу по дому. Застелив постели, Мэгги убирала комнаты, вытирала пыль, потом готовила обед и лишь после этого могла, наконец, сесть за уроки, если, конечно, у нее оставалось на это время.
Эд же, очень гордившийся тем, что родился мальчиком, все утро сидел в отцовском кресле в небольшой библиотеке и «приобретал знания», как он предпочитал это называть. Иногда Мэгги просовывала голову в дверь с просьбой помочь ей отнести наверх тяжелый кувшин с водой или выполнить мелкую работу по дому, и он обычно откликался на ее просьбы, но при этом так сетовал, что его оторвали от важного занятия, что, в конце концов, Мэгги поклялась никогда его больше ни о чем не просить. Это было сказано очень мягко, но Эд, услышав в словах сестры упрек, предпринял попытку оправдаться.
– Видишь ли, Мэгги, мужчина должен получить образование, чтобы стать джентльменом, в то время как женщине нужно всего лишь уметь содержать дом – большего от нее не требуется, – поэтому мое время более ценно, нежели твое. Мама говорит, что я поеду учиться в колледж и стану викарием, а значит, мне необходимо продолжать изучение латыни.
Мэгги молча ему подчинилась, а потому, когда утром следующего дня брат встретил ее у колодца и забрал тяжелый кувшин, наполненный ключевой водой для приготовления обеда, девочка сочла это актом снисходительного великодушия с его стороны.
– Давай поставим его в тень позади коновязи. О, Мэгги, посмотри, что ты наделала: все разлила! А все из-за того, что недостаточно быстро обернулась, когда я тебя окликнул. Теперь тебе придется заново наполнить кувшин, но я больше помогать не стану.
– Я просто не сразу тебя поняла, – тихо сказала девочка, но Эд уже развернулся и с видом оскорбленного достоинства направился к дому. Мэгги же не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к колодцу, в небольшую каменистую лощину на приличном расстоянии от дома и снова наполнить кувшин. Здесь царила приятная прохлада, а она так разгорячилась на солнце, что присела в тени утеса из серого известняка и посмотрела на пушистые стебли папоротника, мокрые от капавшей на них воды. Девочке было очень грустно, хоть она и не могла бы сказать, почему.
Каким злым иногда бывает Эд! Мэгги не поняла, что он понес кувшин сюда. Наверное, как говорит мама, она просто неуклюжая. И брат тоже. А вот Нэнси и папа никогда так про нее не говорили. Жаль, что она такая растяпа. Как бы ей хотелось это изменить! Но Эд говорил, что все женщины такие. И почему она не родилась мальчишкой? Наверное, так хорошо быть мужчиной! О господи! Теперь опять придется тащиться вверх по полю с этим тяжелым кувшином, а у нее уже и так болят руки!