Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 6)

Он отвернулся от искалеченного тела Элбурги, оставив его женщинам, которые пришли подготовить покойницу к отпеванию.

В нижней комнате его сын Джеффри сидел на коленях у няни и теребил клочок одеяла. Его голубые глаза округлились от удивления и тревоги.

– Мама еще спит? – спросил он.

Генрих выхватил мальчика из рук няни.

– Твоя мама больше не может о тебе заботиться, – сказал он. – Теперь ты будешь жить со мной. У тебя есть братья, с которыми ты станешь играть. Найдутся и слуги, которые будут за тобой присматривать. Ну как, хочешь прокатиться на моей большой лошади?

Ребенок закусил нижнюю губу, но храбро кивнул. Генрих бросил на Гамелина взгляд, исполненный скорби и раздражения.

Гамелин понял, что невольно навлек на себя королевский гнев. Генрих не любил, когда приходилось подчиняться обстоятельствам. И терпеть не мог показывать другим свою слабость.

– Я не помню матери, – проговорил Гамелин. – Она умерла при моем рождении – но я помню, как заботился обо мне наш отец и как он признал меня сыном, хотя у меня не было никаких прав на наследство. Я всегда любил его и почитал до конца его дней, ты же знаешь.

Генрих сглотнул.

– Да, знаю, – сказал он и посмотрел на маленького мальчика у себя на руках. – Этот ребенок – все, что осталось мне от его матери.

Король стремительно вышел на улицу. Начался снегопад, и Генрих укрыл сына полами меховой мантии. Гамелин вышел следом, закрыл дверь и велел стражнику разогнать собравшихся зевак.

С наступлением сумерек Алиенора отложила шитье, чтобы отдохнуть. Работать при тусклом зимнем свете было тяжело, однако ей всегда легче думалось за вышиванием: повторяющиеся однообразные действия успокаивали.

– Госпожа, могу ли я что-нибудь для вас сделать? – спросила Изабель де Варенн, которая составляла ей компанию в течение всего дня. Маленький Гильом, у которого закрывались глаза, прижался к Изабель, зарывшись в складки ее плаща. Совсем недавно он еще носился по комнате, размахивая игрушечным оружием, но вдруг присел передохнуть. Его младший брат спал в колыбели под присмотром кормилицы.

– Нет, – ответила Алиенора. – Разве что попроси принести к возвращению короля хлеб и сыр. Он наверняка вернется голодным. И позови Мэдока. Раз для шитья слишком темно, послушаем музыку.

– Да, госпожа. – Изабель убрала нитки и иголки, двигаясь изящно и неторопливо. Глядя на нее, Алиенора смягчилась и преисполнилась благодарности.

– Спасибо, – сказала она, легко коснувшись руки Изабель.

– За что, госпожа?

– За сочувствие без слов.

Лицо Изабель порозовело.

– Я заметила, что вы опечалены, но решила оставить свои мысли при себе. Мудрых советов я дать не в силах.

– В твоих словах звучит мудрость. Если бы ты болтала без удержу, я бы тебя отослала.

– При прежнем дворе я научилась благоразумию, – ответила Изабель с легкой усмешкой. – Иногда молчание важнее слов. – Она начала подниматься, ласково тормоша Уильяма. – Просыпайтесь, мой принц, – сказала она. – Поищем вам хлеба с медом?

Гильом потер глаза и скривился, но Изабель уговаривала его, пока мальчик не улыбнулся и не взял ее за руку, другой рукой сжимая игрушечный меч.

Внезапная суматоха у дверей зала и порыв ледяного воздуха возвестили о возвращении Генриха. С облегчением, к которому примешивалось отчаяние, Алиенора увидела его рыжеватую шевелюру и развевающиеся полы короткого зеленого плаща.

– Папа! – крикнул Гильом и бросился от Изабель к отцу, размахивая мечом. Приблизившись, он остановился, удивленно и растерянно оглядывая другого мальчика, стоявшего рядом с Генрихом. Тот был старше Гильома и выше ростом, однако их сходство бросалось в глаза.

– Это Джеффри, – объявил Генрих Гильому, приседая и обнимая новоприбывшего. – Он переехал жить к нам и будет с тобой играть.

Алиенора с горечью смотрела, как муж обнимает этого кукушонка, оставив законного сына в стороне.

Дети настороженно смотрели друг на друга, и Изабель шагнула между ними.

– Сир, я как раз собиралась предложить милорду Уильяму хлеба с медом; возможно, Джеффри тоже захочет. – Она улыбнулась и протянула мальчику руку, как будто ничего особенного не произошло.

Генрих взглянул на нее с облегчением и благодарностью.

– Это очень мило с твоей стороны, Изабель, спасибо.

Изабель присела в реверансе и увела детей, взяв их за руки.

Генрих встал, проводив взглядом Изабель и мальчиков, после чего направился к очагу.

Алиенора едва сдерживалась, чтобы не высказать мучившие ее чувства перед придворными, которые видели, как король вошел с мальчиком.

Губы Генриха сжались в тонкую линию. Он потирал руки, и, хотя его пальцы покраснели от холода, он скорее выпускал раздражение, чем пытался согреться.

Слуга поставил на стол возле очага глазурованный кувшин и тарелки с хлебом и сыром. Генрих махнул рукой, отгоняя всех прочь, и жестом пригласил Алиенору сесть рядом.

Алиенора взяла кубок с вином, который ей налил король, отпила глоток и ее чуть не вырвало – вино было кислым, а к горлу подступала тошнота.

– Почему ты не сказал мне, что у тебя есть сын? – спросила она.

Генрих пожал плечами:

– До сегодняшнего дня тебя это не касалось, но теперь я должен о нем позаботиться. – Подержав вино во рту, он сделал глоток.

Алиенора изо всех сил сохраняла самообладание.

– Ты говоришь, что меня это не касается, но ради безопасности нашего рода мне стоит знать о таких вещах. – Она чувствовала себя львицей, защищающей детенышей. – Ты явно скрывал его от меня не один год.

– В марте ему исполнилось три года, – сообщил Генрих.

– А что с его матерью?

– Она умерла, – бесстрастно произнес король. – Я только что распорядился насчет ее похорон.

Алиенора отвернулась. Она не позволит ему поставить себя в неловкое положение и не станет чувствовать себя виноватой, мелочной и злой.

– Я знаю, что ты ищешь, где бы утолить свою похоть, – сказала она. – Знаю, что целомудрия от тебя ожидать не приходится, когда мы в разлуке или когда я жду ребенка. Я не глупа и понимаю, что ты не пропускаешь ни одной юбки. Однако держать у меня под носом любовницу и ребенка, ни слова не говоря, оскорбительно по отношению ко мне.

– Ни он, ни она не имели к тебе отношения. – Лицо короля покраснело от гнева. – Я не держал ее при дворе. И ничем не оскорбил тебя, равно как и не угрожал нашим детям. У моего деда в замке росло двадцать бастардов от разных матерей, и его супруги принимали их всех. – Взмахом руки он указал на стоявшего поодаль сводного брата. – Мой отец воспитал Гамелина при своем дворе, а Джеффри будет воспитываться при моем как мой сын. Я обязан позаботиться о его благополучии, и твой долг, дорогая супруга, принять его в семью.

Алиенора тряхнула головой.

– Я бы сделала это и без твоего приказа – ведь ребенок невинен, каковы бы ни были грехи его родителей. Я лишь не хочу, чтобы меня в таких случаях держали в неведении, пойми.

Он раздраженно пожал плечами:

– Я тебе обо всем рассказал! Но пока в этом не было необходимости.

Алиеноре захотелось плеснуть ему в лицо вином из кубка. Невероятно! Для него это пустяки!

– Сама посмотри, он неплохой парнишка, – сказал Генрих.

– Неплохой, – сухо подтвердила она и поднялась. – Прошу прощения, мне нездоровится. Пойду прилягу.

Генрих бросил на нее острый взгляд.

– Надеюсь, ты не собираешься дуться?

– Нет, сир, не собираюсь. Но мне надо как следует подумать… и тебе тоже.

Не дожидаясь его разрешения, она покинула зал со всей его прекрасной новой мебелью и отделкой и отправилась в свои покои, где отпустила придворных дам, села на кровать с балдахином и задернула шторы, скрываясь от всех. Оставшись в одиночестве, Алиенора дала волю слезам и гневу, колотя кулаками по подушкам и покрывалу. Какое предательство! Хуже и не представить. Выходит, когда она носила и рожала маленького Уильяма, считая его первенцем Генриха, у него уже был сын неизвестно от кого, и теперь радость ее воспоминаний навсегда поблекла. Алиенора не винила ребенка, и все же она не могла сдержать ужасной ревности. Ей предстоит каждый день видеть этого мальчика в детской, узнавая в его лице черты Генриха и незнакомой женщины. Этот малыш старше, а значит, крупнее и сильнее ее законных сыновей и вполне может с ними соперничать.

В конце концов она собралась с силами и вытерла глаза. Сделанного не изменить, а вот о будущем стоило поразмыслить.

Когда пришел Генрих, Алиенора сидела в постели, одетая в свежую белую сорочку, ее волосы золотой волной рассыпались по плечам. Положив на колени восковую табличку, она задумчиво постукивала концом стилуса по губам.

– Кому пишешь? – подозрительно спросил Генрих.

– Твоей матери, – ответила она. – Хочу сообщить, что у нее есть еще один внук – если, конечно, она об этом не знает.

Генрих покачал головой.

– Ее это тоже не касается.