Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 8)

– Госпожа, позвольте мне вымыть и переодеть принца. Я принесла свежее белье. – Она протянула Алиеноре сложенные стопкой простыни и полотенца.

Алиенора передала мальчика няне. Моча Гильома оставила на ее платье мокрое темное пятно, жидкость просочилось сквозь сорочку до самой кожи. Влажная ткань липла к телу чуть ниже сердца и над набухшим животом, и Алиенора содрогнулась от ужасного предчувствия.

Сняв с Гильома рубашку, Павия отшатнулась, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать крик.

Алиенора пристально взглянула на сына, и у нее перехватило дыхание: грудь и плечи мальчика покрылись темно-красной сыпью.

– Нет! – Она затрясла головой. – Нет!

Марчиза выглянула из-за шторы.

– Госпожа? – Она тут же увидела Гильома, и ее обеспокоенно-вопросительный взгляд вспыхнул ужасом. – Я позову врача, – сказала она и ушла.

Алиенора забрала Гильома у Павии и отнесла в главную комнату, чтобы осмотреть его при лучшем освещении. Пятна на коже мальчика не походили на волдыри от оспы или кори, которые нередко приводили к смерти, но радоваться было нечему. Неизвестная болезнь лесным пожаром сжигала нежное тело ее сына.

Вернулась Марчиза, с ней пришел магистр Радульф. Лекаря явно подняли с постели: весь всклокоченный, едва одет, волосы торчат вокруг перекошенной шапочки. На его плече покачивалась сумка с лекарствами.

Отругав врача за опоздание, Алиенора расплакалась от облегчения.

– Сделай что-нибудь! – кричала она. – Ради Бога, помоги ему!

Врач взял Гильома на руки и попросил принести еще свечей, чтобы осмотреть мальчика. Гильом застонал и попытался отвернуться от яркого пламени. Губы мастера Радульфа сжались, едва он увидел сыпь.

Алиенора сжала руки в кулаки.

– Ты ведь можешь что-то сделать, да? – Он окинул ее бесстрастным взглядом.

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал он. – Но не больше. Не стану лгать; состояние очень опасное. Все мы в руках Господа и должны уповать на его милость.

Всю ночь Алиенора просидела рядом с Гильомом, бессильно наблюдая, как мальчику становится хуже, несмотря на все старания магистра Радульфа. Не помогали ни лекарства, призванные облегчить боль, ни кровопускания, чтобы снять жар. Поначалу малыш пронзительно стонал, словно смычком цитоли[6] водили по готовой оборваться струне, но ближе к рассвету затих и обмяк на руках у матери, безвольный, будто горячая тряпичная кукла. Пятна на его коже слились в синюшно-пурпурные лоскуты, покрыв его тело.

Алиенора отчаянно просила у Господа милости, но видя, как с каждым вздохом угасает ребенок, понимала, что небеса ее не слышат. За что Господь решил наказать ее и Генриха, забрав их первенца?

Все обитатели замка, от знатных рыцарей до последнего холопа, преклонили колени в молитве, а помощник камердинера распахнул ставни, впуская яркое майское утро, свежий воздух, наполненный ароматом набирающей силу жизни.

Королевский капеллан, отец Питер, соборовал безжизненного, едва дышащего ребенка, которого Алиенора продолжала держать на руках. Она прижала к себе сына, ловя каждый его вздох. Всего лишь прошлым утром от вскочил с постели и схватил игрушечный меч, готовый впитывать жизнь каждой частицей своего существа.

Услышав за спиной сопение и всхлипы, королева возмущенно обернулась к придворным дамам.

– Прекратите! – прошипела она. – Я не позволю Гильому слушать ваши рыдания!

От группы дам отделилась Эмма и, зажимая рукой рот, выбежала из комнаты. Алиенора откинула потускневшие волосы со лба Гильома.

– Не бойся, мой храбрый мальчик, – сказала она. – Мама с тобой. Вот так, не тревожься, все хорошо, все хорошо.

Грудь мальчика поднялась и опустилась, снова поднялась – он вздрогнул всем телом и затих. Алиенора смотрела на него, страстно желая, чтобы он сделал еще один вдох, но мгновение тянулось, превращаясь в вечность. Его глаза были почти закрыты, из-под опущенных век пробивался слабый блеск. Страшные пятна лихорадки не коснулись его лица, чистого и совершенного, но остальное тело выглядело так, словно его растерзал демон.

– Госпожа, – капеллан мягко коснулся ее плеча. – Он отправился к Отцу небесному в райские кущи. Милостивый Господь позаботится о нем.

Алиенора оцепенела. Где-то внутри ее копилось горе, готовое разорвать грудь, но этот момент был промежутком между ударом ножа и осознанием смертельной раны.

– Почему он не мог остаться на земле, с матерью? Зачем было забирать его? – Сквозь оцепенение пробился гнев. Почему не забрать другого ребенка, рожденного от прелюбодеяния? Это была темная и ужасная мысль, грех, но прогнать ее Алиенора не могла.

– Не нам задавать вопросы, – мягко сказал капеллан. – Божий промысел нам неизвестен.

Алиенора сжала губы, чтобы не произнести богохульство. Душа ее ребенка была в пути на небеса, и она поставит препоны на его пути, произнося над еще не остывшим телом святотатство. Алиенора не выпускала сына, продолжая прижимать его к груди. Зная, что все кончено, она отчаянно ждала, не сделает ли он еще один вздох. Малыш был доверен ее заботам, оставлен под ее защитой, и это она виновата в том, что его яркая маленькая жизнь оборвалась. Но что можно было сделать? Что скажет Генрих? Он оставил детей на ее попечение, доверил их ей, а она оказалась неспособной справиться с этой задачей. Алиенора тихо застонала и согнулась бы пополам, если бы не ребенок в ее утробе. Новая жизнь билась в ней, даже когда она смотрела на смерть.

– Госпожа… – Отец Питер мягко коснулся ее плеча. – Ступайте, я пошлю за женщинами, которые омоют тело и подготовят его к погребению.

– Нет! – Алиенора оттолкнула священника. – Это мой долг и мое право. Никто другой не сделает этого лучше меня. Я справлюсь.

Следующие часы тянулись для Алиеноры целую вечность, и в то же время день пролетел в мгновение ока. Нужно было многое сделать, чтобы организовать похороны, продиктовать письма и отправить их тем, кто должен был узнать о трагедии. Уладить дела, подтверждая жестокий факт смерти Гильома. Труднее всего было написать письмо Генриху. Алиенора была слишком разбита, чтобы найти верные слова, и отправленное письмо было посланием королевы королю, а не одного скорбящего родителя другому.

Омывая безжизненное, покрытое пятнами тело сына розовой водой, она вспоминала, с какой радостью и триумфом встречала его рождение августовским утром в Пуатье. Вспоминала свое воодушевление, надежды и ожидания. Как она держала его на руках, а потом преподнесла вернувшемуся из похода Генриху, будто чудесный подарок. Златовласый малыш прыгал на ее коленях, живой, как солнце, крепко обвивая ее руками за шею. Теперь останутся лишь прах и тлен. Алиенора готовила сына к погребению и разговаривала с ним, шептала себе под нос, говоря ему, что она здесь, все хорошо, хотя это было не так.

Изабель и Эмма увели малыша Генриха и Джеффри в другие комнаты, чтобы их не затронула страшная болезнь, унесшая Гильома. Отец Питер и советники Алиеноры уговаривали ее отдохнуть, но она отказывалась, а когда они стали упорствовать, рассердилась. Она велела окуривать комнату благовониями и распахнуть настежь ставни, чтобы весенний воздух заливал комнату, потому что хотела запомнить сына в лучах света, а не угасающим в страшные ночные часы жестокой лихорадки, которая сжигала малыша у нее на глазах. С каждым часом Алиенора все сильнее впадала в оцепенение, все ее чувства словно накрыли тяжелой железной крышкой, будто котел, в котором кипели горе, вина и страх. Она не осмеливалась приподнять эту крышку, потому что знала, что вплеснувшееся горе убьет и ее.

К тому времени, когда снова наступил вечер, Гильома зашили в саван из тончайшего льна, дважды обернули в него, а затем завернули в красный шелк, оставив открытым лицо. Усопшего положили в наскоро сколоченный маленький гроб, усыпали лепестками роз и положили рядом его любимый игрушечный меч, которым всего лишь день назад сорванец разил в саду воображаемых врагов, пока смерть ждала своего часа в тени.

Гроб выставили в Виндзорской часовне, окружив сиянием свечей и ламп, чтобы не оставлять в темноте с заходом солнца. Алиенора простояла на коленях у гроба в мерцающем свете свечей до утра. Изабель и Эмма оставались рядом с ней, и ни одна из женщин не сказала ни слова, чтобы отговорить королеву, потому что они любили ее и восхищались силой ее воли.

На рассвете, после заупокойной мессы, гроб Гильома вынесли из часовни и поместили в повозку, украшенную королевскими щитами и роскошно задрапированную, чтобы отвезти в Редингское аббатство, в семнадцати милях от Виндзора, и похоронить рядом с его прапрадедом, легендарным королем Генрихом I.

Отец Питер пытался отговорить Алиенору, умоляя остаться в замке, ведь она и так слишком много пережила, уверял, что ради нерожденного ребенка королеве следует остаться в Виндзоре и позволить другим заняться погребением, но Алиенора была непреклонна.

– Я буду рядом с ним, – сказала она. – Я его мать, и он остается под моей защитой и опекой, даже если больше не дышит. И не старайся меня переубедить.

Из-за беременности Алиенора не смогла ехать верхом и весь путь проделала в паланкине. Дорога между Виндзором и Редингом была хорошей, и кортеж уверенно продвигался вперед. Задернув занавески, Алиенора пыталась отдохнуть и собраться с силами для того, что ее ожидало. Живот ее снова начал сокращаться и расслабляться через регулярные промежутки времени, но без боли. Путешествовать было рискованно, но она не могла отпустить своего маленького мальчика одного во тьму. Будь рядом Генрих, все было бы иначе. Но муж далеко, а значит, всю ответственность несет только она одна. В это солнечное весеннее утро ей предстояло довести дело до конца – до горького конца.