Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 16)

Неподалеку от Гамелина Вильгельм Булонский наклонился, чтобы потереть больную ногу.

– Валлийцы любят свои леса, – сказал он, поморщившись. – Они здесь как дома.

– Ты воевал с ними? – спросил Гамелин, вытирая лицо рукавом.

– Нет, но кое-что знаю по разговорам у костра, к тому же приграничные бароны нанимают валлийских лучников и наемников в свои свиты. Валлийцы не строят городов, они живут в деревнях, разводят коров – питаются молоком и мясом. Они не выйдут против нас на открытую битву – их мало, силы неравны. Зато эти люди – лесные призраки со стрелами, кинжалы, внезапно разящие во тьме.

В ответ на поэтический оборот Гамелин вскинул брови и сказал:

– А мы – мечи в солнечном свете, – он хищно улыбнулся. – Мы – грозная сила с мощными боевыми конями и каменными замками.

– Верно, и я буду очень рад, когда мы окажемся в наших каменных стенах, покинув наконец их лесные владения.

Впереди за деревьями раздался шум, и мужчины потянулись за оружием, но Генрих захохотал, указывая на спаривающихся голубей, которые трепыхались в листьях ясеня. Рыцари с облегчением вздохнули, посмеиваясь и виновато переглядываясь. Они еще смеялись, когда просвистевшая между деревьев стрела вонзилась в лицо Эсташу Фицджону, раздробив ему скулу и забрызгав кровью. Разведчик, который вел отряд, вскрикнул и упал – в его груди дрожало древко дротика. Другой дротик вонзился в дерево, едва не задев Вильгельма Булонского и заставив его жеребца взвиться на дыбы.

Гамелин нащупал свой щит и поднес его к левому плечу, одновременно выхватывая меч – в то же мгновение в обтянутую льном широкую доску дважды со звоном что-то вонзилось. Стрелы запели вокруг, будто разъяренные шершни, неся разрушения и хаос. А следом налетели валлийцы. Они бросились на всадников пешими, вооруженные копьями и длинными острыми ножами, стремясь покалечить коней и стянуть рыцарей на землю. С деревьев с боевым кличем спрыгивали все новые валлийцы, приземляясь прямо в седла английских лошадей – вскоре они уже роились повсюду, как муравьи.

Гамелин попытался добраться до Генриха, но на его пути возник валлиец, вооруженный круглым щитом и утыканной гвоздями дубиной. Гамелин развернул своего жеребца и ударил мечом. На его щит опустилась тяжелая дубина, а противник с воем упал. «Один есть», – мрачно подумал он и помчался вперед, поразив по пути еще одного рычащего воина. Заметив атакующего слева, он повернулся, чтобы нанести удар, но подоспевший Вильгельм Булонский уже свалил противника метким ударом в спину.

Совсем рядом они увидели Эсташа Фицджона, которого трое врагов стащили с лошади и пронзили копьем в грудь. Коннетабля не было видно, а королевский штандарт схватил валлиец, размахивая им с яростным триумфом. Гамелин наконец разглядел Генриха – его гнедой конь истекал кровью, вскоре ноги лошади подкосились. Генрих вывалился из седла, чудом избежав вражеского удара. Его лицо было белым, если не считать брызг крови на одной щеке, а глаза блестели от страха и ярости, когда он поднял щит и меч. Разделавшиеся с Фицджоном валлийцы двинулись на короля, острия их копий жаждали новой крови. Гамелин пустил жеребца вскачь, нанося удары и топча противников, – один исчез под копытами его коня. Горячий запах крови и кишок пропитал влажный воздух. Вильгельм Булонский расправился со вторым, а Генрих отбил атаку третьего, вонзив меч валлийцу под ребра. Схватив поводья большого черного коня Фицджона, Гамелин бросил их Генриху, который не мешкая вскочил в седло. Роджер де Клер выбил из рук валлийца штандарт и призвал рыцарей сплотиться вокруг короля.

Завязалась ожесточенная схватка, но, пусть и изрядно потрепанный, отряд Генриха, сражавшийся теперь слаженно, переломил ход битвы и обратил напавших в бегство – валлийцы растаяли среди деревьев.

– Стоять! – прорычал Генрих, когда кто-то из рыцарей бросился в погоню. Вильгельм Булонский отцепил от седла охотничий рог и трижды резко протрубил, давая сигнал к отходу. Дальше идти было нельзя, оставалось лишь отступить, и как можно быстрее, чтобы вернуться к основным силам, в более безопасное место. Внезапное нападение на валлийцев с тыла явно не удалось.

Подобрав погибших и перебросив их через спины оставшихся без всадников лошадей, отряд развернулся и поскакал обратно через лес. Гамелин держался как можно ближе к Генриху, насколько позволяла узкая тропа, прикрывая его щитом и своим телом. Валлийцы еще могли собраться с силами и отправиться следом, надеясь сразить еще хотя бы нескольких рыцарей меткими выстрелами из луков.

Наконец отряд замедлил шаг – нужно было поберечь лошадей. Проводники погибли в первые минуты атаки, но дорогу обратно указывали сломанные ветки и отпечатки копыт на мягкой земле. Спустя еще час они въехали в подлесок, и тяжелый, влажный запах листвы смешался с ароматом моря. Заметив внезапное движение среди деревьев, рыцари снова схватились за оружие: кто знает, вдруг Оуайн Гвинед обошел и окружил их, но тут охотничий рог разразился чередой знакомых трелей, и рыцари с облегчением опустились в седла. Вильгельм Булонский поднял свой рог, отвечая тремя мощными нотами.

Мгновение спустя на тропе появился арьергард армии вместе с Генрихом Эссекским, на лице которого смешались ужас, стыд и облегчение.

– Слава богу, слава богу, вы живы, сир! – хрипло воскликнул он. – Я думал, вас убили. Я поскакал за подмогой!

– Я жив, хоть некоторые и оставили меня в бою, – с ледяной яростью ответил Генрих. – Фицджон и де Курси мертвы, а с ними пали и другие достойные рыцари.

– Предатель! – прошипел Роджер де Клер. – Сбежал, спасая свою шкуру, а нас бросил биться не на жизнь, а на смерть!

Скулы коннетабля окрасились алым.

– Неправда! Я ускакал, чтобы поднять тревогу. Я не предатель, и не смейте так меня называть!

– Я сам решу, кого как называть! – Де Клер потянулся за мечом.

– Молчать – оба! – прорычал Генрих. – Не время и не место спорить. Мы в опасности и должны как можно скорее добраться до основных сил. Разбираться будем потом.

Когда они выбрались из леса и выехали на ровную дорогу, Гамелин тяжело выдохнул, пытаясь сбросить напряжение.

Рядом с ним Вильгельм Булонский свесился в седле, и его стошнило.

– Прошу прощения, – произнес он, вытирая рот. – Со мной всегда так после ухода от опасности.

Гамелин бросил на него оценивающий взгляд и заметил, что другие поглядывают в их сторону.

– Но ты не струсил; ты остался, чтобы сражаться.

Вильгельм достал флягу и хлебнул вина, чтобы прополоскать рот.

– Трудно было удержаться, уж поверьте. Но тот, кто бросает товарищей в бою, не мужчина.

Гамелин одобрительно кивнул.

– Согласен. – Он вовсе не собирался становиться близким другом младшего сына короля Стефана, но уважал его честность и мужественность на поле боя. И не важно, что после сражения его рвет и трясет, будто зеленого оруженосца.

Отряд пустился вскачь, чтобы присоединиться к основным силам. Слева от них был лес, а справа – море. Зеленая тьма деревьев не давала рассеяться послеполуденному зною, и Гамелина еще долго преследовал запах крови и смерти.

10. Дворец Бомонт, Оксфорд, сентябрь 1157 года

Медовый сентябрьский свет лился сквозь открытые ставни на кровать, где лежала Алиенора. Душная августовская жара уступила свежим ветрам осени, но было по-прежнему приятно тепло, а небо оставалось голубым, как мантия Пресвятой Девы. Алиенора стойко переносила мучительные родовые схватки. Все было хорошо, и она заставила себя поверить, что трудные времена остались позади и что рождение ребенка станет предвестником новой, счастливой жизни.

Между ее бедер появилась головка младенца, и после еще одного уверенного толчка он плавно выскользнул из ее тела целиком. Когда акушерка положила малыша ей на живот, Алиенора увидела его рыжевато-золотистые влажные волосики на макушке. Он сразу же заплакал и порозовел с головы до ног.

– Мальчик, – сказала повитуха, – у вас прекрасный, здоровый мальчик.

Она взяла его на руки и вытерла полотенцем, а потом с улыбкой протянула новорожденного матери. Вглядываясь в сморщенное личико, Алиенора почувствовала что-то вроде узнавания. Бог подавал ей знак – Он ее не оставил. У нее на руках лежал будущий наследник Аквитании, и теперь пришло время и ей начать собственную игру.

– Ричард, – мягко сказала она, чувствуя прилив сил и радости. – Мой прекрасный Ричард.

Малыш смотрел на нее так, словно уже знал свое имя; его крошечные кулачки сжимались и разжимались, стараясь ухватить мир, в который он совсем недавно попал.

Пока Ричарда купали в медном тазу перед огнем, повитухи занялись Алиенорой, и к тому времени, когда ее привели в порядок и переодели, малыша завернули в мягкие льняные пеленки и голубое одеяльце. Алиенора измучилась, но сопротивлялась сну. Ей страстно хотелось обнять новорожденного сына, ведь он был олицетворением не только надежд на будущее, но и благословением, исцеляющим прошлые беды.

Вернувшись вечером с охоты, Генрих узнал, что пока он преследовал цапель и журавлей вдоль берега Темзы со своим белым кречетом, у Алиеноры начались роды.

Он вернулся из Уэльса чуть более недели назад, кампания заняла больше времени, унесла больше жизней и обошлась дороже, чем ожидалось. Однако он извлек урок из полученной им в начале вторжения взбучки и в конце концов достаточно продвинулся вглубь Уэльса, чтобы Оуайн Гвинед принял его условия и принес клятву верности. Между Англией и Уэльсом воцарился мир, хоть и неспокойный.