Элизабет Чедвик – Зимняя корона (страница 18)

– Как назвали девочку? – спросила она.

– Маргарита, – ответил Генрих, пожав плечами, ведь это не имело никакого значения.

– К святой Маргарите часто обращаются женщины в трудных родах, – задумчиво произнесла Алиенора. – Ребенок, названный в ее честь, может быть знаком благодарности за благополучное разрешение от бремени.

– Если это так, то Людовик сейчас выбирает из двух зол: то ли уложить жену в постель сразу же, как только она воцерковится, и попытаться зачать сына, или же дать ей время отдохнуть и набраться сил. Не важно. У Людовика нет сыновей, а у нас с тобой – целых два. – Страстно взглянув на Алиенору, он добавил: – А после вчерашней ночи, возможно, и три.

Алиенора с горькой полуулыбкой повернулась к красному шелку. Все может быть. Ей Генрих не дал времени отдохнуть и набраться сил. Едва она прошла обряд воцерковления, он с нетерпением приступил к исполнению супружеских обязанностей.

Забрав у наследника шапочку, Генрих засунул ее за пояс и отправился по своим делам. Алиенора прижала руку к мягкому изгибу живота. Никогда больше он не будет таким плоским, как в девические годы. Порой она завидовала тонкой талии и высокой упругой груди молодых женщин, но и у материнства были свои преимущества, и лучше быть опытной ланью, чем молоденькой, которая по неопытности попадает в расставленные мужчинами ловушки.

11. Вустер, Пасха 1158 года

В кои-то веки Генрих вырвался из бешеного вихря жизни, чтобы посидеть и отдохнуть с Алиенорой в домашних покоях. Назавтра, в Пасхальное воскресенье, им предстояло принять участие в праздничной мессе в Вустерском соборе, а потом отправиться на пиршество. По этому торжественному случаю король и королева должны были появиться перед подданными в коронах.

И если в ноябре надежды Генриха на зачатие еще одного ребенка оказались ошибочными, то рождественские торжества окончились для Алиеноры новой беременностью. Вскоре она почувствовала, как в ней бьется новая жизнь. Когда родится малыш, Ричарду будет всего год, и Годиерна еще будет его кормить.

– Я вот что подумал о коронах, – сказал Генрих. – Нам приходится их надевать аж четыре раза в год. Все эти расходы, церемонии, да и тяжелая эта штуковина! Все и так знают, что я король.

Алиеноре, пожалуй, нравились пышные праздники, но Генрих вечно стремился куда-то бежать, ему становилось скучно, он начинал притопывать, барабанил пальцами.

– И что ты предлагаешь?

– Давай оставим короны на алтаре собора и станем надевать их только в исключительных случаях. Суета утомляет. Я ношу корону, а не корона – меня.

По его тону Алиенора поняла, что решение уже принято и возражать бессмысленно. Что ж, из этого лишь следует, что Генрих достаточно уверен в своей власти, чтобы не нуждаться в ее атрибутах, но подданные ожидают видеть монарха во всем блеске и величии.

– Что скажет твоя мать? Ты же знаешь, как она чтит традиции и вряд ли обрадуется, узнав, что ты отказываешься носить корону, особенно если учесть, сколько сил она приложила к тому, чтобы ты ее надел.

– Моя мать далеко, – пренебрежительно отмахнулся Генрих, – и, хотя я ценю ее советы, не всегда их принимаю. Она правит по-своему, а я – по-своему. Мне не нужны яркие побрякушки. Пусть другие щеголяют в шелках и мехах. Мой канцлер показал себя в этом более чем искусным – он наслаждается такими зрелищами. Если завел собаку, к чему лаять самому?

Алиенора ничего не ответила. Какой смысл спорить, если Генрих уже принял решение. К тому же насчет Бекета он не ошибся. Многие с беспокойством подсчитывали, сколько канцлер тратит на пышные наряды, развлечения, соколов и гончих, однако Генрих лишь снисходительно улыбался, словно богатый покровитель, наблюдающий, как изголодавшийся ребенок набивает рот за его столом. Иногда король дразнил своего канцлера: однажды он ворвался в столовую Бекета весь потный после охоты и швырнул ему на стол потрошеного зайца, в другой раз заставил отдать новый плащ уличному попрошайке. Однако Генрих и щедро вознаграждал канцлера за советы и очень ценил за то, как Томас наполнил государственную казну. В конце концов, зачем королю утруждать себя суетой церемоний, если он не получает от них удовольствия, а его канцлеру они в радость? Тот, кто так снисходителен к слабостям подданных, несомненно, обладает подлинным величием.

На торжественной службе в Пасхальное воскресенье Генрих и Алиенора возложили свои короны на главный алтарь Вустерского собора. Диадемы сверкали рубинами и золотом в отблесках свечей, словно мерцая силой монаршей власти. Король и королева стояли рука об руку. Трехлетний Гарри потянулся к серебряному позолоченному ободку на своей голове, его нижняя губа дрожала, а глаза наполнились слезами.

– Что случилось, мой мальчик? – Алиенора наклонилась к сыну. Он гордо стоял рядом с родителями, символ их плодовитости, наследник власти, и вел себя прекрасно, но, зная переменчивый характер маленьких детей, королева понимала, как все может измениться в одно мгновение. Она огляделась в поисках Годиерны.

– Я не хочу класть свою корону на алтарь, – сказал он, четко и решительно выговаривая каждое слово. – Она моя.

Губы Алиеноры дрогнули:

– Вот и хорошо. Тебе и не придется. Только короли и королевы вправе это делать. – Она с улыбкой взглянула на мужа.

– Я рад, что ты понимаешь, что значит владеть чем-то, – произнес Генрих. – Но помяни мое слово: тебе еще долго ждать, прежде чем ты наденешь большую корону, мой мальчик, и поймешь, насколько она тяжела.

Генрих сидел у очага со своим канцлером, пил вино и почесывал за ухом дремлющую гончую. Они с Томасом только что закончили играть, и оба остались довольны, выиграв по одной партии и по одной проиграв. Теперь они обсуждали государственные дела, опустошая кувшин вина вечером весьма приятного дня.

– Глядя сегодня на вашего наследника с короной на челе, я кое о чем подумал, – произнес Бекет.

– О чем же? – спросил Генрих.

Томас чуть засучил рукава, словно готовясь приняться за дело. Рукава были оторочены чернейшим соболиным мехом и расшиты жемчугом и драгоценными камнями. Наверное, будь Бекет королем, он не возложил бы свою корону на алтарь, а ложился бы с ней спать и демонстрировал всем при каждом удобном случае.

– Что еще ты придумал?

– Я вспомнил о юной принцессе Франции Маргарите и подумал, не пора ли обручить малышей?

Глаза Генриха вспыхнули, он выпрямился. Ему нравились поздние беседы с Томасом. Никогда не знаешь, что придумает канцлер. Бекету не было равных в искусстве строить изощренные планы и воплощать их.

– То есть ты предлагаешь обручить Маргариту с моим сыном?

Томас отпил вина из серебряного кубка.

– Эта п-помолвка позволит решить вопрос о Вексене и поспособствует миру между вами и Францией. Если у Людовика и дальше будут рождаться лишь дочери или не появится других детей, то со временем муж Маргариты станет очень важной персоной. Вы ничего не теряете, сир, а приобрести можете многое.

Генрих впился зубами в костяшку большого пальца и встал, чтобы пройтись по комнате, размышляя. Он представил себе, как его старший сын выезжает в поход славным юношей, и его знаменосец несет на копье двойные знамена Англии и Франции. Внезапно в памяти всплыл тот момент в соборе, когда ребенок пожелал оставить при себе корону – быть может, то было предзнаменование?

– Хорошая мысль, – согласился он, – но захочет ли Людовик ее обдумать или с порога отвергнет?

– Сир, я бы не стал обсуждать этот вопрос, если бы не считал его целесообразным. Если мы правильно подойдем к предложению, то король Франции увидит преимущества в союзе так же, как и мы. Его дочь станет королевой Англии, и его внук вполне может сесть на английский трон, так же как ваш – на французский.

Генрих с сомнением приподнял брови, зная французские законы, хотя тут же улыбнулся:

– Нам придется взять малышку к себе и воспитывать в наших традициях, чтобы она выросла англичанкой.

– Сир, это само собой разумеется. Если все пройдет успешно, король Франции не сможет выдать ее замуж за того, кто может нанести ущерб нашим интересам.

– Я не слепой, Томас, – сказал Генрих, окинув своего канцлера мрачным взглядом. – План хорош. Оставляю его в ваших умелых руках, ход за вами, но держите меня в курсе событий.

Томас поклонился:

– Я так и сделаю, сир.

Генрих прошелся по комнате и повернулся:

– Но давай будем осмотрительнее. Не стоит сообщать детали королеве или выяснять ее мнение, пока не убедимся, что все выйдет по-нашему.

Бекет многозначительно кивнул и поклонился:

– Я все понимаю, сир.

– Как всегда, Томас. Как всегда.

Генрих похлопал канцлера по плечу и выпроводил за дверь. А потом, потирая руки, послал привратника за новой девицей, которую недавно приметил среди придворных шлюх. Ее волосы при ходьбе колыхались, как спелая пшеница, и Генрих приберег ее себе в качестве особой награды. Сегодня вечером он с наслаждением соберет урожай с этого поля.

Алиенора стояла у окна, подставляя лицо свежему апрельскому ветерку. На четвертом месяце беременности она чувствовала себя раздутой и нескладной. Едва успев отдохнуть после рождения Ричарда, она снова вынашивала ребенка и казалась себе неповоротливой и грузной.

Вошел Варен, ее камергер, поклонился и объявил, что канцлер находится за дверью и просит аудиенции. Стоя лицом к окну, Алиенора закрыла глаза и вздохнула.