Элизабет Бушан – Бонжур, Софи (страница 3)

У Софи подобных успехов не было.

Одним из принятых в школе мучительств была практика помещать старших и младших девочек в одну спальню. Хетти с малышней была неизменно добра, и девчонки ее любили; она всегда умела их утешить, маленьких, испуганных (точно такими же были когда-то и они с Софи), но Софи их слезы, отчаяние и тоска по дому слишком резко напоминали о том, что и ее «я» еще до конца не сформировалось.

Накануне прощания с «Дигбиз» они с Хетти упаковали чемоданы, в унисон захлопнув крышки, и взялись за руки. Школе конец. Теперь все будет хорошо. Софи начала было писать в дневнике: «Моя психика…» И остановилась. А что это такое – «психика»? Этот термин она вычитала в книге. Но, как бы то ни было, эту психику, по всей видимости, можно было привести в порядок и заставить сотрудничать. Софи задумалась. Годы застывшей рутины, полуголодного существования, обморожений, ледяной корки на внутренней стороне окон в дортуаре – все эти годы, проведенные в учебном заведении, где главным принципом является «нет», не располагали к хорошему настроению.

Впрочем, к концу школы Софи стала смелее.

– Мисс Чемберз, а в молодости вам никогда не хотелось заняться чем-то иным?

– В молодости, Софи Морель, я помогала борьбе с фашистами.

Хетти даже не поверила, что Софи осмелилась задать директрисе подобный вопрос.

Но война давно закончилась. Гитлер мертв. На дворе июнь 1959 года. Никаких женщин в форме FANY[9], никаких пайков для окончивших школу. И все же некоторые молодые преподаватели не скрывали от учениц, что, по их мнению, театр военных действий просто переместился в другое место. А умная резкая мисс Лила, которая всегда отличалась самостоятельностью мышления, и вовсе заявила (и об этом сразу стало известно всем): Я феминистка. От одного этого слова атмосфера в учительской мгновенно накалялась и словно насыщалась электричеством, а ученицы и подавно были озадачены. Многие гадали, уж не является ли феминизм неким мудреным заболеванием.

Софи, впрочем, о феминизме уже слышала. И немало об этом думала – как и о своих религиозных штудиях. Феминистками она про себя даже восхищалась: вот это да!

– Ужасно жаль, что у тебя здесь нет никаких родственников, – сказала Хетти, глядя на подъездную дорожку и длинную очередь автомобилей, стремившихся выехать из главных ворот. – Я хочу сказать, твоих настоящих французских родственников.

– Да мне как-то все равно.

– Уж мне-то можно было бы и не врать, Софс!

– Да я, и правда, лучше так, сама доберусь.

– Ты такая храбрая, – восхитилась Хетти и тут же прибавила, нырнув в колодец одобренных школой ассоциаций: – Прямо как Сидни Картон, готовый отдать жизнь за любовь.

«Повесть о двух городах» Чарльза Диккенса (тяжкое бремя пятиклассниц) служила редким примером различий их литературных предпочтений. Хетти была в восторге от идеи абсолютного самопожертвования во имя любви. А Софи думала, что вряд ли согласилась бы пожертвовать собственной головой ради этой плаксивой дуры Люси Манетт.

Но до чего все-таки Хетти сейчас похожа на свою мать! Это было и странно, и тревожно. Какая-то беспокойная. Болтает всякий вздор. Словно отдаляется от Софи.

Софи взяла в руки чемодан. Настоящая, еще вчерашняя, Хетти носила гольфы и школьную блузку, и ее светлые волосы постоянно выбивались из-под ленты или обруча…

– Нам пора, – услышала она голос Хетти. – Если мы хотим на лондонский поезд успеть.

Однако ни та ни другая не двинулись с места.

На подъездной дорожке девчонки так и роились вокруг приехавших за ними родителей, а те щедро рассыпали приказания, предостережения, советы. Лидди и ее лучшая подруга Роз, опираясь на клюшки для хоккея и лакросса, стояли поодаль и смотрели, как родители укладывают их чемоданы в багажники совершенно одинаковых автомобилей «Форд Перфект». Потом мать Роз предложила им сэндвичи из эмалированной коробки с крышкой, и обе девушки стали с аппетитом закусывать. А отец Лидди, скрывшись за капотом автомобиля, хорошенько хлебнул из карманной фляжки.

Как сказал бы в своей проповеди Осберт Нокс: тем, кому дано, часто бывает дано больше, чем нужно, а это нехорошо. Мисс Чемберз преподносила эту мысль несколько иначе. «Ваши родители, – говорила она, – рассчитывают, что вы, закончив «Дигбиз», обрели не только хорошие манеры, но и способность быть глубоко благодарными за все те знания, которые вы здесь получили. Хорошие манеры и правильное поведение – это еще и умение понимать друг друга, умение в любом случае вести себя разумно. – И она прибавляла: – Если, конечно, не возникнет нового всемирного конфликта. – И, словно забивая последний гвоздь, завершала свою речь: – Война – это ужасно, девочки!»

Софи наблюдала за упитанными, важными, суетливыми родителями – женщины выглядели старше, чем она ожидала, – и за их возбужденными дочерьми. Ну, точно гусята, стремящиеся к воде!

Хетти слегка ущипнула ее за руку.

– Постарайся придать своей радостной физиономии хоть чуточку трагизма.

– Зачем? – Будущее казалось ей одновременно и страшно далеким, и пугающе близким, так что ее напускная храбрость и насмешливая улыбка выглядели довольно жалко, потому что… ей было страшно.

– Я знаю, ты считаешь, что здесь с нами обращались жестоко… – Хетти словно призвала на мгновение всю свою мудрость. – Так вот: они вовсе не были жестоки. Просто лишены воображения. И совсем нас не любили. Но мы не должны мешать всех в одну кучу, не должны смешивать понятия.

И все же что-то заставляло их медлить, по-прежнему стоя на школьном крыльце.

– Но все это теперь закончилось, – сказала Софи с какой-то незнакомой ноткой в голосе. – И нам пора в путь.

Глава вторая

Согласно всеобщему мнению, внешне дом приходского священника в деревне Пойнсдин выглядел совершенно очаровательно.

Его строители, безусловно, руководствовались классическими принципами гармонии и элегантности. И весьма успешно их применяли. Окна в доме были большие со скользящими рамами, а исхлестанные ветрами старые камни стен создавали ощущение, что здесь могут обитать только чистые духом, благонравные люди. Но, если верить слухам, здешние обитатели были людьми совсем иного свойства. В эпоху головорезов и контрабандистов, рассказывал Софи сосед, Фред Панкридж, жители этого дома прятали в подвалах контрабанду, в кладовой хранили оружие, а стены библиотеки не одно десятилетие уродовали кровавые пятна, следы жестоких расправ и столкновений.

Дом был обернут лицом к югу, подобно бдительному часовому возвышаясь над целым морем буйной растительности и чудесным лугом с мягкой травой, за которым тянулось болото с жесткими кочками, а за болотом расстилалось море. (То самое море, которое во время войны влекло мать Софи все дальше и дальше.)

Итак, холодным июньским днем Софи с чемоданом тащилась по Чёрч-лейн. В воздухе пахло дождем, как, впрочем, здесь часто бывало летом. Типичным английским летом.

Чемодан оттягивал руки. Неясное будущее давило, буквально пригибая к земле. Впереди маячила тоскливая жизнь в доме приходского священника.

– Здравствуйте, мисс… – Софи как раз проходила мимо огородов, и Фред Панкридж, подвязывавший бобы, на минуту приостановил это занятие и внимательно посмотрел на нее. Могла ли она считать его своим другом? Да нет, скорее просто знакомым. Но человеком Фред был верным, надежным. – Говорят, вы школу закончили?

– Ну да.

– Значит, теперь мы с вами будем чаще видеться, когда вы за овощами будете приходить.

– Да, мы с вами еще не раз увидимся, Фред.

Стоило перешагнуть порог дома священника, и любое радостное настроение мгновенно улетучивалось. Исчезало также сколько-нибудь оптимистическое восприятие жизни, и казалось, что тебе предстоит вступить в бой с некой чрезвычайной, поистине чудовищной запущенностью, которая, похоже, до сих пор вполне мирно сосуществовала с тотальной апатией здешних хозяев, особенно усиливавшейся, если речь заходила о ремонте или хотя бы временной починке чего-то. Оконные рамы просели и перекосились, двери невозможно было закрыть, полы обрели отчетливый наклон, свежая краска воспринималась как нечто чуждое. Отсутствовал даже элементарный комфорт. Стулья требовали ремонта. Кухня была оборудована кое-как, а те немногочисленные занавески, что были еще способны закрывать окна, представляли собой сущие лохмотья.

Осберта Нокса хозяйственные проблемы не интересовали. Элис, во время работы в приходе постоянно призывавшая к чистоте и добропорядочности, крайне редко (а может и никогда) решалась взять в руки тряпку, ведро с водой и мыло. Видимо, была уверена, что Всемогущий уж как-нибудь найдет время и сподобится сам отскоблить грязный унитаз.

Царивший в доме беспорядок Ноксы ухитрились превратить в некую добродетель. А Осберт, проживая в грязи и разрухе, даже поддразнивал прихожан собственными философскими установками, утверждая, например, что ничего хорошего в чрезмерном комфорте и изнеженности нет, и пытался с помощью риторических приемов скрыть реальные бытовые трудности.

– Нам повезло: у нас есть крыша над головой! Ну разве это не счастье?

Все это он произносил с уверенностью человека, на которого возложена невероятно важная миссия.

Хотя, если быть справедливой – вот только хотела ли она быть справедливой? – жалованья приходского священника Осберту Ноксу едва хватало на топливо и продукты питания, а на все остальное не оставалось почти ничего, так что приходилось довольствоваться уверенностью в собственной правоте да убеждать в этом других. «По-настоящему важно лишь то, как мы сами себя ведем, – вещал Осберт со своей кафедры. – Важна наша правдивость. Прозрачность наших поступков. Не вынужденное, а искреннее преклонение перед Всевышним и смирение перед Ним. И спокойное достоинство в присутствии вышестоящих лиц. А самое главное – никогда не лгите!»