Элизабет Бэйли – Глина и кости. Судебная художница о черепах, убийствах и работе в ФБР (страница 8)
Агенты ФБР специально обучаются не только допросам подозреваемых, но и опросу свидетелей и жертв. Разговаривая со свидетелем или жертвой преступления, следует создавать спокойную, расслабленную атмосферу – главная задача тут устранить всякую неловкость. Агент должен держаться дружелюбно и проявлять заботливость; разговор ведется так, чтобы говорила в основном жертва. В конце концов, это же у нее вся информация.
Большинство людей, включая меня, сомневаются, что смогли бы дать достаточное описание человека для составления фоторобота, и как раз тут на помощь приходит каталог. Когда жертва достаточно расслабилась, агент просит примерно описать преступника или подозреваемого.
– Просто расскажите нам все, что запомнили про того человека из переулка.
Если жертва описывает мужчину с квадратным лицом, агент открывает раздел «форма головы» и перелистывает категории «круглая, овальная, треугольная», пока не доходит до «квадратной». На странице шестнадцать фото – все с разными типами квадратных голов, – и свидетель может выбрать ту, что больше всего похожа. Агент отмечает номер фотографии на бланке FD-383, официальной форме, которую ФБР использует для составления фотороботов. Так продолжается и далее: агент фиксирует все, что сообщает свидетель или жертва, от формы лица до шрамов, морщин и прически. Когда форма заполнена – насколько это возможно, – ее по факсу передают художнику в штаб-квартиру.
У художника перед глазами тот же каталог, что и у агента; по нему он делает приблизительный набросок и отправляет агенту, чтобы тот показал свидетелю. В зависимости от ситуации художник и свидетель могут обсудить изменения в портрете по телефону и обменяться несколькими вариантами портрета по факсу, пока свидетель не будет доволен результатом.
Конечно, это занимает больше времени, чем непосредственное интервью с художником, но, если учесть, что тому не нужно садиться на самолет и никуда лететь, время, наоборот, экономится. Иметь собственного художника в каждом полевом офисе ФБР по стране не представлялось возможным, потому что нельзя было предсказать, где именно произойдет следующее ограбление – не говоря уже о том, как трудно было найти достаточно художников, переживших 1960-е и способных пройти тест на наркотики.
Долгие годы составные портреты в Бюро выполнялись именно так, поскольку художник не мог ездить в каждый город, где он (женщин-художниц в ФБР тогда не было) требовался, и система прекрасно работала. Архивный шкаф в отделе графики до сих пор забит такими портретами вместе с протоколами, где указано, как именно каждый использовался. Там есть даже папки с грифом «хиты»: в них хранятся самые точные портреты, за которые художники получали премии или награды.
Тем не менее художников в Бюро все равно не хватало. Около 1985 года Орас Хэфнер, начальник отдела графики, согласился с тем, что необходимо обучать больше судебных художников по всей стране, и решил, что сам за это возьмется. Он пригласил нескольких прославленных художников из государственных и федеральных правоохранительных органов на «мозговой штурм» в Куантико, и за неделю они составили примерную программу такого тренинга. Так родился «Курс судебного изобразительного искусства» ФБР, доступный для любого сотрудника правоохраны, назначенного на должность судебного художника в своем агентстве.
Студентов начали обучать той же технике ведения допросов, что и сотрудников ФБР. Им выдавали копии каталога и формы FD-383, чтобы они свободно ими пользовались. Если семинар по документированию места преступления продолжался пять дней, то курс судебного изобразительного искусства – три полных недели. Это долгое время, если проводить его вдали от семьи, на военной базе у черта на рогах, но ежегодно на него записывались толпы желающих. Условия никого не смущали.
Обучающий курс ФБР считался лучшим в сфере судебного ИЗО, и тут я полностью согласна: когда я посещала его в 2002-м, там преподавали все, с чем судебный художник может столкнуться в ходе своей карьеры: составные портреты, техники интервьюирования, возрастную коррекцию изображений и приемы посмертного опознания.
Мне повезло больше моих соучеников, потому что я жила в Мэриленде и могла ездить домой на выходные. Мы с Ридом к тому времени встречались около полугода, и я уже понимала, что он – особенный. Вот одно из подтверждений: мне надо было, чтобы кто-нибудь заезжал ко мне и кормил мою кошку Дейзи, пока меня не будет, но я боялась его попросить. Я не хотела, чтобы он счел меня назойливой; просить своего парня три недели заботиться о кошке – это очень немало. Он жил всего в миле от моего дома, ему было по пути, но я все равно колебалась. Когда я в конце концов набралась смелости его попросить, в любой момент готовая добавить «но ты совсем не обязан», лицо у него стало какое-то странное. «
Что за парень! О таком я не смела даже помыслить! Оставалось надеяться, что Дейзи не будет против. Однако волноваться было не о чем. Рид рассказал, что в первый вечер, выбравшись из переноски, она обошла его квартиру, а потом запрыгнула на диван и сразу же уснула.
Перемещаться по Академии ФБР можно практически не выходя на улицу. Все здания связаны между собой стеклянными переходами, поэтому можно провести там все три недели и ни разу не попасть под дождь. Если потеряетесь и постесняетесь спросить дорогу, самое худшее, что может с вами случиться, – вы сделаете полный круг и вернетесь туда, откуда начали.
Занятия проходили в сыром подвальном помещении Академии; все шутили насчет черной плесени и асбеста в стенах, но никто не жаловался. Попасть на курс ФБР для судебного художника было все равно что выиграть джек-пот.
В первое утро мы начали в 8:30 со знакомства – снова я была единственной сотрудницей Бюро в комнате, полной копов. Но на этот раз я и правда ощущала, что должна кое-что доказать. Все в классе являлись опытными судебными художниками, а я ни разу в жизни не составляла фоторобот. Для этого требуется куда больше, чем просто уметь рисовать, и я знала, что меня будут судить, причем не только студенты, но и преподаватель. Как я буду выглядеть, если, служа в ФБР, не смогу угнаться за остальными?
После знакомства Гэри раздал формы FD-383 и просто сказал действовать. Все в классе достали свои карандаши и сразу взялись рисовать, одна я сидела как замороженная. Я плохо представляла себе, что такое вообще составной портрет. Да, периодически я видела их в новостях, но понятия не имела, как их выполняют.
Я огляделась по сторонам и увидела, что один мой сосед сначала набросал контуры головы, а потом начал вписывать в них глаза, нос и рот; другие сначала изображали отдельные черты, а потом окружали их контуром. Я заглянула в бланк.
Дальше шел самый смак – не просто составление портрета, а интервью со свидетелем. Нас учили задавать вопросы так, чтобы свидетель как можно больше говорил сам. Надо было спрашивать, давая ему свободу выбирать слова. Вместо того, чтобы сказать: «Глаза у него какого цвета?» – следовало сформулировать вопрос так: «Что вы мне можете рассказать про его глаза?» Тогда свидетель мог ответить, например: «Близко посаженные, темные, почти черные», а не отделаться одним словом «карие».
На следующей неделе, войдя в класс, мы нашли на каждом столе пластмассовый череп и коробочку глины и следующие несколько дней учились американскому методу лицевой аппроксимации.
Сначала следовало ознакомиться с анатомией человеческого лица. Инструктор велел нам раскатать из глины колбаски; потом мы по одной крепили их к черепу, а он объяснял, откуда исходит каждая мышца и куда прикрепляется. Например, некоторые лицевые мышцы идут от кости к кости, некоторые – от кости к другой мышце, а некоторые вообще никак не прикреплены к черепу.
Курс анатомии был кратким, потому что невозможно запихнуть в голову всю информацию за одно утро. Тем не менее я сделала себе мысленную пометку в будущем вернуться к этой теме; я хотела изучить все кости и мышцы на голове. Как только мы закрепили мышцы на пластмассовом черепе, пришло время их отрывать.
Дальше мы использовали маленькие белые ластики – такие крепят на карандаши – в качестве маячков, чтобы знать, сколько глины наносить на череп. Приклеив их на разные точки на черепе, мы раскладывали между ними колбаски глины. То была техническая часть процесса; художественная наступала, когда требовалось заполнить пустые участки и добиться сходства с человеческим лицом.
Курс лицевой аппроксимации стал для меня чем-то вроде учебы в колледже, которую я толком на себе не попробовала. Я вскакивала с постели за полчаса до начала занятий, бежала в «Старбакс» за мокко и успевала вбежать в класс в последнюю минуту. Дальше меня ждало самое упоительное, что может быть в жизни, – учеба.
По вечерам мы отправлялись в Кают-компанию выпить пива и послушать армейские байки, которые с каждым днем становились все грандиознее, громогласнее и забавнее. Мы спорили насчет черепов, опарышей и снятия отпечатков пальцев с трупа. Я наслаждалась каждой минутой.