Элизабет Берг – История Артура Трулава (страница 12)

Через неделю, первого июня, Люсиль собирается предложить Фрэнку переехать от дочери к ней. Не ради «этого». Просто попробовать пожить вместе. Наконец-то.

В обед Мэдди, как обычно, сбегает из школы и отправляется на кладбище. Только на этот раз в другую его часть, чтобы не встретить того старика, Артура Трулава. Ни с кем не хочется разговаривать, даже с ним.

Девушка устраивается у подножия ивы, где никто не увидит. Здесь здорово – раскидистое дерево, вдалеке виден маленький прудик… Интересно, много желающих быть там похороненными? Сама Мэдди хотела бы лежать у воды. Земля, воздух, вода – из четырех стихий только огня не хватает. Ну если только адский, ха-ха.

Глубокий вдох… Денек сегодня выдался что надо. Три с минусом по математике, и учитель еще написал сверху красной ручкой: «Мэдди, тебе надо лучше стараться!» И к тому же нужно признать – ведь отрицать еще больнее: она по-прежнему любит Андерсона. И со временем чувство нисколько не притупляется. Сегодня вообще будто толченого стекла в душу насыпали. Кажется, готова даже поверить – он на самом деле не всерьез и еще вернется. Прошлой ночью целовала подушку, представляя, как будто его. Ужасно этого не хватает. Он так классно целуется! У него мягкие губы, и он всегда посасывал язык Мэдди, слегка втягивая его ртом – она просто с ума сходила. Внутри у нее пока побывал только палец Андерсона – она еще девственница. Ничего удивительного, кому она нужна? Только ему. Со временем все случилось бы по-настоящему – он говорил, что вот когда ей исполнится восемнадцать… Однажды, когда они были голые, он кончил прямо на нее. Как ни странно, ей даже понравилось. Будто частичка его самого на ее коже. Андерсон тогда запаниковал, бормоча: «Сейчас, сейчас, я вытру», бросился за своей футболкой… Оказывается, можно ненавидеть и продолжать любить кого-то и тосковать по нему одновременно. Мэдди – живое тому доказательство.

Ну и плюс сегодня произошел очередной «инцидент». Когда такое случается, ей полагается идти с этим к школьному психологу. Ага. Толку-то…

Она сидела на уроке, бездумно рисовала что-то в тетради, слушая, как мистер Лейв рассказывает о Лэнгстоне Хьюзе. Больше никто в классе о нем раньше не слышал, а сама Мэдди не горела желанием признаваться. Учитель спросил, попадалось ли им такое сравнение – «как изюминка на солнце». Сразу поднялось несколько рук. Надо же! Они только название пьесы[8] наверняка и знают. Мистер Лейв рассказал о ней, потом начал разбирать стихотворение Хьюза «Гарлем». Когда речь шла о поэзии, Мэдди всегда становилось интересно. Она увлеклась и забыла обо всем на свете. Вдруг Скотт Бредеман, который сидит рядом, шепнул ее имя. Она сперва не отреагировала, не ожидая ничего хорошего. Однако он тут новенький, всего неделю как появился, так что, может быть, рискнуть? Девушка повернулась, тогда он сунул ей записку, улыбнулся, показав симпатичные ямочки, прижал палец к губам и вновь перевел взгляд на учителя. Мэдди развернула листок…

«У тебя блузка расстегнулась».

Она поспешно опустила глаза – и правда. Вспыхнув, девушка поскорее привела все в порядок, потом постаралась снова сосредоточиться на уроке, но мысли пошли в другом направлении. Скотт сделал для нее что-то хорошее. Отнесся к ней по-человечески.

Слегка повернув голову, она искоса посмотрела на него. Не только симпатичный, но и добрый, судя по виду. Может быть, они могли бы подружиться и все пошло бы по-другому? Если он станет с ней общаться, потом кто-нибудь еще и еще… Там начнут ходить на обед все вместе, и постепенно эта ужасная травля сойдет на нет. Только с чего же начать?

На том же листке бумаги Мэдди вывела небрежным – как она надеялась – почерком: «А ты откуда переехал?» – и с бьющимся сердцем передала Скотту. Тот, секунду подумав, написал что-то в ответ и сунул обратно.

«Ты мне неинтересна, понятно?»

Она застыла на месте. Просто сидела, ощущая, как чернотой расползается боль в душе. Значит, он знал и с самого начала был с теми, другими. Ему уже успели рассказать то, что, кажется, все про нее знают – кроме нее самой. Он выпрямился и сдвинулся вправо, почти отвернувшись от нее.

Мэдди смотрела на все эти затылки прямо перед собой. За ними происходило что-то совсем другое, отличное от того, что было в ее голове, где застряла только одна мысль – они как гончие, которые реагируют на запах лисы. А лиса не может от него избавиться…

Записка отправилась в рюкзак – не оставлять же ее здесь. Однако и там из нее словно продолжал сочиться яд, отравивший сегодняшний день. И всю жизнь Мэдди.

Прозвенел звонок, и мистер Лейв окликнул ее:

– Мисс Харрис! Задержитесь на секунду.

Когда все вышли (Скотт Бредеман, к ее удовлетворению, выглядел немного встревоженным), она приблизилась к учителю. Тот, опершись на стол, скрестил руки на груди.

– Что он тебе написал?

Значит, видел. Мистер Лейв всегда все замечает.

– Ничего.

Тот продолжал молча смотреть на нее.

– Ничего особенного. Ну… как обычно. – Мэдди пожала плечами.

– Идем со мной.

Однако она ответила «нет», зная, что он поведет ее к школьному психологу или к директору. Соврала, что ее ждут в столовой. Мистер Лейв взглянул с сомнением, но не стал настаивать. Сказал лишь:

– Мэдди, ты только знай – все обязательно изменится к лучшему. Обещаю.

– Да, конечно, – откликнулась та, улыбнувшись, что было непросто. Очень непросто.

И вот она сидит здесь, под деревом, и в миллионный раз задается вопросом: почему она? Почему?! Она никогда ничего плохого никому из них не делала! Как-то, еще в шестом классе, на перемене к ней подошла одна девочка и спросила: «А у тебя правда мама умерла?» Мэдди сказала, что да. У той на лице отразились ужас и настороженность. Шагнув в сторону, она зашептала что-то на ухо подружке. «Это не заразно!» – выкрикнула Мэдди. Обе сделали большие глаза и отошли подальше, держась за руки.

Ее, правда, и раньше считали странной. Не травили, как теперь, но смотрели косо. Ну да, она, наверное, немного не такая, как все. Она тихоня и во вкусах и пристрастиях не совпадает с большинством сверстников. И все же она не какая-нибудь Карла Каселла, с которой вместе ходит на три предмета. Та постоянно носит белые носочки до щиколоток и маленький колокольчик на шее, сидит всегда впереди и выкрикивает ответы, хотя ее не спрашивают. Жует с широко открытым ртом – сложно даже поверить, что это не в шутку, – и ездит в школу и из школы с отцом, причем тот выглядит даже еще большим придурком. И никто не достает эту Карлу. Ее, конечно, не принимают, но и не трогают. Или Фред Кауфман, который носит кожаный портфель с маленьким термосом кофе внутри и галстук-бабочку и предпочитает одиночество чьей-либо компании – так все считают, что в школе никого нет круче.

Чем же Мэдди заслужила это?!

Среди того немногого, что ей осталось от матери, – коллекция дисков Тори Эймос. Мэдди постоянно их слушает и читала кое-что о певице. Ей приписывают высказывание: «То, как девчонки изводят друг друга, не выразить никакими словами. С этим не сравнится и самая изощренная китайская пытка». Немного утешает – значит, и другие испытали подобное.

Однако травят Мэдди не только девчонки. Парни тоже участвуют – не так систематически, но все равно постоянно и целенаправленно. Она не понимает, чего они добиваются. Разве что, как кто-то написал ей в Фейсбуке (до того, как она удалила страницу): «Сдохни, тогда станешь популярна».

Одна из песен Тори Эймос, «Девочка-кукурузинка», основана на том, что есть девочки-кукурузинки, а есть изюминки, иные, которых встретишь куда реже – как изюм в коробке кукурузных хлопьев. Первая строчка – «Никогда я не была «кукурузинкой»… Тори тоже не такая, как все, но она принимает свою инакость. Мэдди слабее. Она просто хотела бы стать одной из них. Хотела бы, чтобы ее перестали травить. Что она только не передумала о том, как можно было бы все изменить. Пыталась решить проблему и напрямую, и обходными путями, и упорством, и относясь ко всему с юмором… Бесполезно. Особенно ожесточенная травля началась в прошлом году. Мэдди надеялась, что за лето все забудется, но ничего подобного – сейчас все еще хуже. В последний раз, когда она зашла в женский туалет, кто-то бросил в кабинку из соседней использованный тампон. Потом раздался смех и поспешно удаляющиеся шаги. Ну хоть не попали. Мэдди, скомкав туалетную бумагу, взяла тампон, бросила в унитаз и смыла, не желая, чтобы увидел уборщик. Потом вышла, вымыла руки, не глядя на себя в зеркало, и пошла на урок. Профиль на Фейсбуке удален много месяцев назад, но и это не помогло. На той неделе после урока физкультуры Мэдди стала переобуваться и обнаружила, что ей измазали подошву губной помадой…

Наверное, в каждой школе есть кто-то, с кем происходит подобное. В их школе это она, Мэдди. «И победительницей становится… Мэдди Харрис!» Ей самой противно мысленно произносить собственное имя – вот каково быть изгоем. Они и ее затянули на свою сторону, не подпуская, однако, к себе. Ну хоть что-то у них общее…

Мэдди подходит к ближайшей могиле – Анна Мэри Дорсет, родилась в 1922-м, умерла в 2000-м, – ложится на нее и закрывает глаза. Где-то поют птицы.

Если умереть прямо сейчас, какие устроят похороны? Произнесет ли отец что-нибудь на прощание? Больше-то некому… Только что он может сказать? Если по-честному, то всего четыре слова: «Я не знал ее».