Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 57)

– Торопишься? – осведомилась Фанни. Тон стал еще холоднее – довольно с нее мужчин, глядящих на часы.

Джордж смотрел теперь на Фанни сверху вниз. Вопрос он проигнорировал. Неужели, недоумевал он, эта кукла – его Фанни; неужели сердце ее мумифицировалось, так же как и тело?

– Позволь тебе заметить, – сверкнул глазами Джордж, – что по закону ты имела право лишь на малую часть того, что получила по распоряжению бедняги Скеффингтона. И теперь…

– И теперь, когда он беден, а я живу в неприличной роскоши, на которую не имею права… – завела Фанни. – Ну, давай, Джордж, скажи это вслух – тебя ведь просто распирает, я-то вижу.

– Вот именно. В неприличной роскоши. На которую у тебя нет права. – Джордж принялся ходить взад-вперед. – И притом когда для Скеффингтона все так драматически изменилось. Боже мой! – Джордж сам себя оборвал, внезапно остановился, словно то, что он знал о ситуации, не давало ему продолжать.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю…

Он шагнул к креслу и навис над Фанни – разгоряченный необходимостью подвигнуть ее, и как можно скорее, на единственно правильный поступок.

– Я слушаю, – подбодрила Фанни.

– По-моему, надо обговорить, сколько ты вернешь Скеффингтону.

– Разумеется, дорогой. – Когда говорила Фанни Джорджу «дорогой», это всегда было признаком временной антипатии в их отношениях. – А ты думал, я буду против? В общем, завтра с утра я приглашу домой своего адвоката.

И вдруг нечто в лице Джорджа заставило Фанни податься к нему всем телом и уточнить:

– Постой: с кем обговорить?

– Со Скеффингтоном, Фанни. Не нужно никаких адвокатов. Прояви человечность. Прояви милосердие, – почти взмолился Джордж.

– В смысле… – Фанни смотрела на него, так словно не верила собственным ушам. – В смысле, позволить Джобу прийти сюда и увидеть меня?

– Во всяком случае, прийти, – сказал Джордж, помедлив, как человек, который очень тщательно подбирает слова.

Оставалось ждать ответа – и он ждал, и сердце едва не выпрыгивало из груди.

Фанни с ответом не мешкала – она дала его практически сразу, и он был категоричен.

– Никогда, – отрезала Фанни.

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза.

Вот, значит, какова на самом деле Фанни, думал Джордж; вот что все эти годы таил покров ее дивной прелести. Да, она творила добро, лучась состраданием, но, выходит, лучистость и готовность помочь были побочными эффектами отменного здоровья и полного довольства жизнью. Неужели это возможно? Увы, иначе откуда это финальное твердое, как кремень, «никогда»? К пятидесяти годам обнаружилась ее кремневидная суть. «Не смягчиться к такому возрасту!» – восклицал про себя Джордж, и ему казалось, что он видит Фанни впервые.

А она думала: «Все, он меня возненавидел. Надо срочно объясниться, иначе последствия шока станут необратимыми. Нет, я его не отпущу. Нельзя потерять еще и Джорджа. Придется открыть, почему я не хочу встречаться с Джобом. Одним унижением больше, одним меньше – какая разница? Пусть лучше Джордж считает меня дурой, чем мстительной злюкой».

Фанни попыталась подняться: то, что она имела сообщить Джорджу, требовало вертикального положения, – но кресло было слишком низкое и глубокое, и она простерла руки, молча взывая о помощи. Джордж, который уже решил для себя, что прикосновение к рукам Фанни отныне ему противно, помог ей поневоле. Когда она уже стояла перед ним, как стоит перед строгим наставником девчушка, не выучившая трудного урока, Джордж довел до ее сведения, что если это отвратительное, чуждое христианской морали «никогда» – ее последнее слово, ему лучше уйти.

– И не возвращаться, – добавил Джордж, сверкнув негодующим взглядом из-под бровей, сведенных в одну линию.

– Нет, слово не последнее, – выпалила Фанни.

Она не может потерять Джорджа; пусть даже он неверно судит о ней – она не может его потерять. Он один остался из всех ее обожателей – если, конечно, не считать Джоба.

– Хвала Господу хотя бы за это, – ответил Джордж, и тугая линия бровей чуть дрогнула.

– У меня есть и другие слова…

Это что – собака пролаяла где-то на первом этаже, или Джорджу почудилось? Его взгляд заметался – сначала упал на входную дверь, затем на лицо Фанни. Кажется, Фанни не слышала лая, а если и слышала, решила, что он доносится из мьюзов напротив – там собака чуть ли не у каждого жильца. Кроме того, Фанни крепко сжала ладони, а Джорджу было известно, что это свидетельствует о чрезвычайном волнении. Сейчас, значит, она задумалась над подбором слов.

– И если ты, Джордж, – продолжила Фанни, глубоко вздохнув, – присмотришься ко мне повнимательнее, то и сам догадаешься, какие это слова. В смысле, если ты вглядишься в то, что осталось от моего лица.

Джордж мигом растаял. Это было его свойство: таять, едва столкнувшись с истинным страданием. Фанни страдала от необходимости открыться – и нежность к ней охватила Джорджа. Ниггз убедила его, будто Фанни не понимает, насколько изменилось ее лицо; будто эта характерная особенность всех бывших красавиц – не замечать собственного старения, и это весьма прискорбно, и необходимо, чтобы кто-нибудь открыл Фанни глаза. И Джордж поверил, ведь так было легче: утешился мыслью, что его любимая кузина избавлена по крайней мере от душевной боли, неизбежной для всякой женщины, которая была столь прелестна, – а оказалось, что боль тут как тут, а Фанни отдает себе полный отчет в том, что ее постигло.

Жалость стерла последние следы гнева.

– О твоем бесценном лице мне все известно, моя Фанни, – с чувством сказал Джордж, обхватил ладонями лицо Фанни и запечатлел поцелуй на лбу.

– Тогда стоит ли продолжать? Джоб не видел моего лица двадцать пять лет, если ты помнишь.

– Это не имеет значения.

– Не имеет? Но, Джордж…

Фанни отстранилась. Неужели это ее чуткий кузен? Столько лет женат на Ниггз – и до сих пор не понял, что за штука женское тщеславие. Да ведь им пропитан характер любой женщины, в нем захлебываются все благие порывы! Фанни очень хочет быть доброй, душевной, заботливой с несчастным, сокрушенным Джобом, но не может, не может, ибо ей невыносима сама эта мысль, что человек, который раболепствовал перед ее прелестью, увидит, во что она превратилась.

– Уверяю тебя, – серьезно сказал Джордж, – для Скеффингтона ты навсегда останешься прежней.

– По-твоему, я совсем дурочка? – возмутилась Фанни (а Джорджу снова почудился отдаленный собачий лай, и он опять вздрогнул, и опять судорожно вздохнул, поняв, что она ничего не заметила). – Джоб обожал меня с нездешней страстью.

– Я уверен, что он до сих пор тебя обожает, – сказал Джордж.

Но так ли на самом деле? Понурый, ко всему безучастный старик на парковой скамье оживал (точнее – вздрагивал) только в ответ на шорохи, что возникали время от времени за его спиной. Он выслушал, не перебивая, спонтанное предложение Джорджа и покорно последовал за ним, совершенно ему доверившись, готовый идти куда угодно – хоть прямо к Фанни на Чарлз-стрит. Можно ли ожидать от такого позитивных чувств – вчастности, обожания – и тем более – нездешней страсти? Бедный, бедный Скеффингтон! Чего-чего, а разнородных страстей он претерпел в избытке.

– Увы, он обожал только мою красоту, – произнесла Фанни, – а не меня как личность. Шокировать его я не собираюсь.

– Ты и не сможешь, – заметил Джордж.

Тут Фанни рассердилась по-настоящему:

– Перестань обращаться со мной как с умственно отсталой! За последнее время я выдержала целый ряд встреч… все со своими бывшими поклонниками, с теми, которые тоже вроде бы питали ко мне нездешнюю страсть. И все они – все, как один, – шарахались от меня. Я сыта по горло и не желаю, чтобы шарахнулся еще и Джоб. Как-никак за ним, единственным из всех, я была замужем – он заслуживает дополнительного пиетета. И Фанни, кипя негодованием, повернулась к Джорджу спиной.

Он шагнул к ней, перехватил запястье и развернул ее к себе. Глаза его излучали какой-то необыкновенный свет.

– Ты хочешь сказать, что единственная причина твоего отказа встретиться со Скеффингтоном…

– Да, – перебила Фанни с вызовом во взгляде, – именно так. Все просто: как только я его увижу, он тоже меня увидит. Ну а теперь можешь презирать меня, Джордж. Ты ведь и не догадывался, что за суетное, жалкое создание всю жизнь любил, что за…

– И это все, Фанни? – остановил Джордж ее тираду.

– Все? Как будто этого мало! Я просто слов не нахожу…

– Фанни, – снова перебил ее Джордж, крепче стиснув запястье, – не надо ничего искать: просто выслушай меня…

Однако разговор их был прерван самым неожиданным образом: дверь распахнулась, и возник Сомс. Джордж обернулся к нему с поистине зверским видом и взревел:

– Я ведь категорически запретил мешать нам с леди Франсес!

Фанни застыла. Столько ярости из-за такого пустяка! Почему бы Сомсу и не войти? Бедняга до сих пор в смятении: еще бы, после подмигивания Эдварда. Может, просто хотел унести чайный поднос… Джордж, как кузен, на особом положении среди прочих визитеров, но точно не имеет права запрещать что бы то ни было, да еще и категорически, слугам Фанни, равно как и принимать зверский вид. Определенно он перешел границы дозволенного. И вообще все нынче не как обычно: Фанни не узнает свой дом с тех пор, как днем вышла из спальни.

Она стояла, хмурясь и недоумевая, Джордж стискивал ее запястье, а Сомс, перепуганный вспышкой гнева, мялся на пороге. Оно конечно – ему входить было не велено, да только он больше не мог. Не выдержал бы он больше, вот в чем дело. Сначала эта могильная тишина на первом этаже – кого хочешь доведет, а он, Сомс, крепился, покуда собака не залаяла. Сомса лай доконал. Мисс Картрайт в библиотеку понесло – что, спрашивается, она там забыла? – ну и пес, понятно, не стерпел. Покуда секретарша к нему не полезла, от него шуму было не больше, чем… чем от мебели библиотечной, а тут ровно взбесился. Вот он, Сомс, с двумя подручными и бросился под крыло мистера Понтифридда и ее светлости, и предлог измыслил – посуду забрать. Он на грани, ей-богу. Ему нужны новые инструкции, руководство, гарантии: там, внизу, что угодно может случиться, – поэтому Сомс и стоит в дверном проеме, и пути к отступлению отрезаны парой подручных с подносами. Тут вновь залаял пес, громко и отчетливо, и лай эхом прокатился под сводами холла, достиг второго этажа и по коридору долетел до малой гостиной.