Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 56)

– Еще как должно, – согласилась Фанни.

Поистине никто не сознает этого яснее, чем она. И все-таки… Видно, Джобу совсем худо, если он опустился до того, что завел собаку. И Фанни задалась вопросом: а вдруг и ее последние годы пройдут в обществе одной только собаки? На миг воображение унесло ее в недалекое будущее, – возникли картинки – она и Джоб, на разных концах света, с собаками. Вот он, итог двух впечатляющих судеб: каждому по собаке.

– Этот пес меня просто очаровал, – сказал между тем Джордж. – Благородное ответственное создание…

– Ответственное? – переспросила Фанни. Неожиданная характеристика стряхнула с нее задумчивость.

– Ну, ты же знаешь, каков собачий взгляд, – поспешно сказал Джордж.

Фанни ответила, что не знает, и он заторопился с продолжением рассказа.

– В общем, я не мог не остановиться и не погладить этого пса. Тогда-то я и увидел человека, которого он водил… в смысле, – поспешно поправился Джордж, – которому он принадлежал, то есть Скеффингтона. Конечно, он сильно изменился: скукожился, и все такое, – но у него ведь всегда было очень выразительное лицо с резкими чертами, и я узнал бы его где угодно.

Фанни переводила взгляд с Джорджа на пламя в камине и обратно. Слово «скукожился» вертелось у нее в голове. Ей Джоб являлся не скукоженным, а таким, каким она его помнила, каким он был сразу после развода: подвижным, жилистым, некрупным мужчиной в расцвете лет; она никак не могла представить Джоба изменившимся. А перемена явно случилась, причем мысль, что и Джобу тоже пришлось с ней смириться, отозвалась в Фанни неожиданной болью. Подумать только: неуемный Джоб, некогда – просто огонь: Джоб, презиравший преграды, – и вдруг сидит, скукоженный и праздный, на скамейке в парке Баттерси. Значит, еще один бывший обожатель угодил в западню времени, превратился в изможденного старика. И на сей раз это ее муж. Что бы там ни говорили, подумала Фанни, а когда каждый вечер укладываешься в постель с конкретным мужчиной (именно так Фанни, верная супружескому долгу, и поступала, пока на сцену не вышли машинистки), формируется некая… гм… связь.

И снова ее мысли прервал Джордж.

– Ему ведь уже семьдесят два – так он мне сказал.

– Да, – кивнула Фанни, выдержав паузу, в течение которой, похоже, производила подсчеты в уме, глядя на огонь. – Семьдесят два.

– Непросто было его разговорить, но мало-помалу я все-таки…

– А мне обязательно это выслушивать? – спросила Фанни и чуточку отодвинулась от Джорджа.

– Кому же, как не тебе?

– Кому, как не мне?

Действительно, почему именно Фанни? Как насчет всех этих…

Джордж прочел этот вопрос в ее глазах.

– Ты ведь не поднимешь тему машинисток, Фанни? – произнес он укоризненно. – Для Скеффингтона наступил тот самый период, когда с женщинами покончено, и я ведь уже сказал, что он сломлен.

– Ты не говорил, что он сломлен, – возразила Фанни, быстро поднимая взгляд.

– Значит, теперь говорю. И я никак не ожидал, Фанни, что ты до сих пор…

Его объятие ослабло, и Фанни, почуяв, что Джордж сейчас вовсе уберет руку, схватила его за рукав пиджака и взмолилась:

– Не делай этого. Будь рядом. Ты не так понял – я просто не могу представить Джоба без женщины и… и сломленным. Как это жестоко, как бесчеловечно, – проговорила со всем пылом негодования Фанни, и Джордж преисполнился надеждой, – бросить его, когда он сломлен!

– И беден, – добавил Джордж, пользуясь настроем Фанни. – Ничто так не отпугивает женщин, как бедность.

– Бедность?

Фанни сама сняла с плеч руку Джорджа, села прямо, взглянула с недоверием. Эти намеки она уже слышала – туманные, неясные намеки, – но теперь Джордж говорит уверенно. Джоб беден? Джоб – эксперт по миллионным состояниям? В голове не укладывается. Наверное, речь идет об относительной бедности – в сравнении с былыми капиталами. Не мог Джоб обеднеть до состояния Майлза и Мюриэль, или тех женщин на вокзале Паддингтон, или обездоленных, что околачиваются на перекрестках. Не выдерживая их молящих взглядов, Фанни всегда давала каждому по полкроны.

– Я говорю о настоящей бедности, – произнес Джордж, словно расслышал мысли Фанни. – Джоб сокрушен. Он потерял абсолютно все.

Молчание. Молчание – и Фанни в усилиях поверить. Фанни во внутренней борьбе: ведь стоит ей допустить мысль о нищете Джоба – и ее собственное будущее изменится. Лгать Джордж не стал бы. Значит, положение Джоба и впрямь плачевно.

Это надо переварить. Джоб лишился всего, и Фанни может выручить его. Спасая Джоба, она сама обретет спасение. Отпадает нужда в помощи Мюриэль Хислуп: следующий шаг, о котором Фанни надеялась спросить Мюриэль, подсказал ей Джоб. Даже не так: Джоб сам – ее следующий шаг. Джоб чудесным образом превратился в орудие спасения.

– Но тогда… – начала Фанни.

– Да, душа моя? – живо отозвался, склоняясь к ней, Джордж.

Однако Фанни не закончила фразу. Она молча смотрела на Джорджа, ослепленная светом, что столь внезапно пролился на ее ближайшие действия. Печально, что судьба сломила беднягу Джоба прежде, чем он стал орудием спасения Фанни, но по крайней мере теперь его страдания закончатся. Он получит все. Не во власти Фанни вернуть ему энергичность и здоровье, но она может дать ему – и даст – средства, которые обеспечат и медицинский уход, и сытую жизнь. Стоп. Правильное слово не «даст», а «вернет». Фанни вернет Джобу то, что ему всегда и принадлежало, иначе говоря – абсолютно все. Для себя попросит минимальное содержание, станет затворницей в деревне, где ее не увидит никто из прежних знакомых и где она сможет развивать свой интеллект, как советовал ей Лэнкс в дни обожания, окрашенного вожделением; в конце концов, лучше поздно, чем никогда. Огромный гулкий дом отойдет к Джобу вместе со всем содержимым. Кроме Мэнби, все слуги, в том числе и Сомс, также отойдут к Джобу. Поистине неисповедимы пути Провидения, подумала Фанни; Провидение помнит о каждой мелочи. Так, Сомс будет удален из ее жизни законным образом, безболезненно и легко. Надо, надо верить в Провидение и его мудрость. Нельзя, чуть что, впадать в отчаяние, как с Фанни случалось в последнее время.

Однако, как ни потрясла Фанни неисповедимость путей Провидения, не меньше ее потрясло поведение Джорджа. Кто бы мог подумать, что кузен поставит под вопрос порядочность Фанни, что запаникует? Ведь взмок-то он из страха, что она не оправдает его надежд. Как же тогда он столько лет обожал ее, если все это время имел подспудную мысль: если дойдет до дела, если потребуется проявить благородство, Фанни этого экзамена не выдержит?

Едва дыша после откровений, посетивших ее, Фанни переваривала двойной шок. Она смотрела на Джорджа, не в силах говорить, а его молчание казалось чреватым страшными подробностями злоключений Джоба.

– Знаешь, я из него каждое слово буквально клещами вытаскивал, – начал Джордж. – Мне приходилось все время убеждать его, что нас никто не подслушивает…

И Джордж поведал, что бедняга Скеффингтон (так он отныне называл Джоба) потерял изрядно денег еще в Мексике – впутался в политические игры, каким-то боком был причастен к революции и Господь ведает к чему еще. Когда запахло жареным, вернулся в Европу, обосновался в Вене, начал сначала и при своих талантах умудрился стать богаче прежнего – но тут пришли нацисты. Вена – негодное место для еврея; бедняга Скеффингтон угодил в переплет… (На миг Фанни показалось, что Джордж не в силах продолжать: с ужасом во взоре он смотрел в одну точку, словно не понимая, как подобное вообще возможно на свете.) Переплет – это мягко сказано, продолжил Джордж, когда овладел собой; бедняге Скеффингтону повезло, что он вообще выжил, – если жизнь как таковую, просто как состояние, противоположное смерти, можно считать везением, добавил Джордж, причем его глаза хранили тень ужаса. И вот он в Лондоне – и в тяжелейшем положении.

– А я, по-твоему, должна его спасти, – произнесла Фанни, как только Джордж замолк.

Тон был естественный для всякого, в чьей порядочности усомнились, – то есть ледяной.

Это раздосадовало Джорджа.

– Слово «должна» здесь неуместно, дорогая моя, – сказал он.

Обращение «дорогая моя» говорило о степени его досады, но ведь Фанни и сама злилась, и притом по делу.

– Ты ничего никому не должна. Скеффингтон не предъявляет никаких требований. Однако я считаю, что тебе следует помнить: вот этим всем, – Джордж обвел глазами комнату: свежие цветы; деликатесы, в изобилии поданные к чаю (ни сам он, ни Фанни к ним даже не притронулись); наконец, сама Фанни – выхоленная, в подчеркнуто простом, но явно неприлично дорогом платье. (Взгляд был враждебный, ибо роскошь малой гостиной слишком контрастировала с другим видением – согбенным силуэтом страдальца на парковой скамье), – всем в этом доме, каждым стежком своего наряда ты обязана его щедрости.

– О да, – кивнула Фанни. – Джоб был очень щедр. Но это ведь просто, – добавила она, сохраняя ледяной тон, – проявить щедрость, когда человек так богат.

Нет, Джордж секунды не останется рядом с такой бездушной женщиной! Он поднялся с кресла, встал спиной к камину и рывком вскинул руку, чтобы взглянуть на часы. Ужасно, что дело стопорится, когда промедление смерти подобно. В любой момент сюда могут ворваться, потребовать дальнейших указаний…