Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 59)

– Джоб, – начала она еле уловимым шепотом, – ведь ты же… они ведь не… это невозможно, чтобы ты был…

Слово не шло у Фанни с языка, и Джоб произнес его сам.

– Да, – заговорил он, поникнув головой и очень осторожно, как если бы боялся подпустить малейший намек на жалобу или даже осуждение, – я слепой.

– Но это случилось не в…

Страх проник в комнату, вторгся в безопасный уютный дом на Чарлз-стрит от одного только приближения чудовищного слова, которое Фанни выпалила бы, не останови ее Джоб.

– Тише, тише, – зашептал он в панике.

Паника стала первой эмоцией живого человека, которую явил Джоб. Он завертел головой, будто силился разглядеть, кто там скрывается за креслом, тело его напряглось, настроилось на физические страдания.

Фанни стояла над Джобом, будто окаменевшая, потрясенная подтекстом этих перемен. Жизнь. До сих пор Фанни знала только лицевую сторону жизни, а теперь она открылась ей с исподу. Несколько бесценных месяцев растранжирила она на эгоистичное, инфантильное нытье по поводу утраченной красоты, а Джоба за это время превратили в затравленное животное. И можно ли жить по-прежнему, когда в мире такое творится? Как сохранить рассудок? Способ только один: всю себя отныне и навсегда посвятить врачеванию этих ран. Кто знает – может, они в конце концов и затянутся.

За дверью раздался некий звук – один из характерных для большого дома. Фанни его и не заметила бы, но Джоб от этой мелочи вздрогнул и обеими руками вцепился в подлокотники. И Фанни, разгадав подтекст этого судорожного движения, рухнула на колени и, захлестнутая нежностью и жалостью, обвила Джоба обеими руками, прижала к груди.

– Не бойся, – приговаривала Фанни, удерживая его у самого сердца, чуть ли не укачивая, как ребенка, которого у нее никогда не было. – Они сюда не придут и больше никогда, никогда, никогда тебя не тронут, ведь ты вернулся домой.

Джоб молчал и слушал, слушал настороженно – да только не ее речи. Фанни захлебывалась состраданием, обнимала его, готовая защитить от всякого, кто посмел бы причинить ему новую боль. Четверть века назад Джоб жизнь бы отдал вот за это бессвязное любовное воркование, а сейчас отворачивал голову, поглощенный звуками из-за двери.

Итак, Джоб молчал и слушал – но слушал не Фанни. А бдительный пес, не меняя боевой стойки на более расслабленную позу, изучал их обоих, и горели в полумраке внимательные собачьи глаза.

Эту сцену Мэнби и застала. И это она, к величайшей своей досаде, стукнула краем подноса в дверь, потому что руки у нее дрожали.

Мэнби давно выработала линию поведения, единственно пригодную для разнообразных ситуаций, в которые столь легко попадала ее госпожа. Линия эта состояла в том, чтобы сохранять невозмутимость. Сегодня Мэнби хватило одного взгляда на миледи (когда та выходила из малой гостиной, а она наблюдала, приоткрыв дверь спальни), чтобы убедиться: возникла одна из этих ситуаций. И Мэнби скрылась в спальне, позвонила вниз, в кабинет мисс Картрайт, и спросила, не знает ли та, что стряслось. Ответ вынудил ее сначала схватиться за край столешницы – ноги стали как ватные, – затем, отдышавшись и собрав в кулак мужество, Мэнби решила: надо показать себя с лучшей стороны. Госпожа без ее помощи не справится.

В понимании Мэнби, старый хозяин так и остался супругом миледи – одним-единственным. Решение, которое давным-давно принял суд, Мэнби считала недоразумением. Если Господь соединил двух людей, речи джентльменов в кудрявых париках (сколь угодно долгие и многословные) их не разъединят – вот на чем стояла Мэнби. Хозяин вел себя не слишком хорошо, но ведь джентльмены не леди, их можно и нужно прощать. И госпожа, кажется, до прощения дозрела.

Вот почему, крепко сжав губы и усилием воли уняв сердцебиение (обязательные шаги для всякого, кто настроен спешить на помощь), Мэнби взяла рюмку и стала по капле отмеривать лекарство – общеукрепляющий тоник для ее светлости, кровоочистительную микстуру доктора Кларка[38]. Мэнби сама решила, что микстура необходима миледи, и подавала ее каждый вечер в семь часов. Дело как раз шло к семи. Надобно помнить, что жизнь состоит не из одних только потрясений: и лучше прочего эту веру в человеке поддерживают привычки, если, конечно, от них не отступаешь, – этому научил Мэнби личный опыт. Взять, к примеру, завтрак или чистку зубов. И вот Мэнби, отсчитав нужное количество капель, поставила рюмку на поднос и двинулась к библиотеке. Эффект от ее появления был чуть смазан нечаянным стуком подноса о дверь, но Мэнби живо вернула лицу невозмутимое выражение человека, в должный час исполняющего ежедневную обязанность, и изрекла, почтительно опустив взор:

– Ваши капли, миледи.

– Это всего-навсего Мэнби, – с чувством пояснила госпожа бедняге хозяину, словно он был перепуганным ребенком, которого убеждают: бояться нечего, дурашка.

– Да, сэр. Очень рада вас видеть, сэр, – выдала Мэнби, бросив на хозяина взгляд и тут же в ужасе отведя глаза. – Надеюсь, вы…

Нет, она не сказала «в добром здравии», ибо могла ли идти речь о здравии, тем более добром, для этого несчастного джентльмена – дряхлого, истощенного, как скелет, и, что всего ужаснее, слепого?

Фанни, не вставая с пола, перенесла тяжесть тела на пятки и подняла глаза мокрые от слез. Ее лицо вполне могло принадлежать воплощенной скорби, но сквозь скорбь светились надежда и решимость. «Моя помощь тут не нужна», – подумала Мэнби и просияла от гордости. Миледи сама знает, как поступить. Никогда еще госпожа не казалась Мэнби столь прекрасной – никогда, даже в зените женской прелести.

– Мистер Скеффингтон вернулся домой, – объявила Фанни.

– Да, миледи. Прикажете… – Последовала короткая пауза, – Мэнби боролась с непривычным пощипыванием в горле – …прикажете велеть экономке, чтобы подготовила комнату?

– Да. Собственную спальню мистера Скеффингтона, – уточнила Фанни.

– Слушаю, миледи. Какое платье приготовить миледи… – Еще одна пауза: Мэнби почти нечеловеческим усилием сумела вернуть себе обычную почтительную невозмутимость. – …розовое бархатное или новое, из белых кружев?

На секунду Фанни поникла головой. Ладонь ее сделала несколько неуверенных движений, как бы поглаживая ковер: лицо при этом было в тени, – но потом она подняла взгляд и сказала:

– Разумеется, новое, из белых кружев.