Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 23)

– Тише, тише, – увещевал Кондерлей.

«Тише! – фыркали фокстерьеры. – Это не про нас».

Фанни погладила их кудрявые лбы и бровью не повела, когда они, наскакивая на нее, запачкали пальто, – она вообще не переживала из-за беспорядка, если этот беспорядок могла исправить Мэнби.

После целой серии увещеваний с одной стороны и целой серии восторженных повизгиваний со стороны другой, когда Фанни удалось выбраться из плотного мохнатого оцепления, когда они с Кондерлеем уже шагали к оранжерее, а фокстерьеры, ошалелые от счастья, описывали вокруг них широкие круги, Фанни заметила:

– Они именно то, что нам нужно.

– Кто? – задышливо переспросил Кондерлей.

– Эмили и этот, второй, – Живчик, кажется? Если у нас возникнет заминка, достаточно будет просто свистнуть и дать им какое-нибудь собачье задание.

– Никаких заминок у нас не возникнет, – возразил Кондерлей.

От проницательности Фанни ему стало неловко. Фанни вообще вызывала сплошную неловкость. Взять вчерашний вечер – чего уж хуже? За десять минут в библиотеке Фанни своими вопросами превысила все мыслимые нормы неловкости. Зря она приехала. Зря он позволил ей приехать. Но, раз уж она здесь (по причине его недальновидности), ей следует держаться в границах допустимого – разве она не понимает, какая ситуация сложилась? Кондерлей, впрочем, и сам не знал толком, где они, эти границы допустимого, и в настоящий момент очертить их был не способен, поэтому свистнул собакам, которые приметили кошку и устроили на нее облаву.

Кошек Кондерлей любил. Не хватало, чтобы собаки…

– Эмили! Живчик! – выкрикивал он в перерывах между свистом, и даже ускорил шаги, почти побежал (сильно обеспокоив этим Фанни). – Хорошие собачки! – взывал Кондерлей. – Фу! Ко мне! Ко мне, мои милые! Славная киска! Не бойся, маленькая, не бойся – собачки добрые, они тебя не тро…

Кошка уже сидела на дереве. Собаки, нимало не заботясь о том, чтобы оправдать данную им характеристику, неистовствовали под деревом.

– Пожалуй, надо отвести их обратно к конюшне, – сказал Кондерлей, еле дыша – увещевания едва не доконали его.

– Пожалуй, – согласилась Фанни. – Отведем собак и начнем с чистого листа.

Кондерлей, однако, медлил расстаться с собаками. Пока они при нем, он по крайней мере может свистеть, может даже пуститься за ними в погоню.

– Но если мы их отведем, – продолжила Фанни, – то останемся один на один – без приличного сопровождения.

– Дорогая моя… – начал Кондерлей.

Поистине проницательность Фанни утомительна еще и тем, что высказывается с детской непосредственностью. Пятидесятилетнее дитя, с досадой думал Кондерлей.

– А вот здесь у нас, – сказал он, открывая дверь, – растут овощи и зелень.

– Прелестно, – отреагировала Фанни. – Какая пышная листва.

– А вот здесь, в холодке, – продолжил Кондерлей, первым вступая в оранжерею, – мы держим примулы.

– Прелестно, – повторила Фанни. – И много же у вас примул, я смотрю.

– Я их обожаю, – пояснил Кондерлей, нежно касаясь лепестков. – Очаровательные цветы, не правда ли?

– О да. Чем-то похожи на Одри.

– И мне так думается, – подхватил польщенный Кондерлей.

– Можно мне здесь покурить? – спросила Фанни, доставая портсигар. – Примулам дым не повредит? Кстати, Джим, – она щелкнула зажигалкой, – ты до сих пор не поинтересовался, зачем, собственно, я приехала.

Хорошо, что у нее есть зажигалка, думал Кондерлей: не то пришлось бы давать ей прикуривать от спички, – а у него в последнее время дрожат руки, и она, чего доброго, возомнила бы…

– Но ведь ты сама об этом написала в письме, Фанни: что хочешь повидаться со старым другом и познакомиться с его женой. Я был очень тронут.

– Все так, но дело не только в этом.

– Неужели, Фанни? – Кондерлей напрягся и огляделся – где собаки?

Собаки были очень заняты: в дальнем огородном углу выкапывали сельдерей, – ни на выход хозяина из оранжереи, ни на его свист никак не отреагировали.

– А вот здесь у нас, – завел Кондерлей, вернувшись (вид у него был дурацкий, он сам чувствовал – иначе откуда у Фанни эта улыбочка?), и направился к дальней двери, – растет аронник. Одри любит, чтобы на Пасху его было вдоволь.

– Да, для украшения церкви, – кивнула Фанни, но вслед за Кондерлеем к ароннику не пошла.

– Да, для украшения церкви, – кивнул Кондерлей. – А вон там, дальше, за аронником…

– В последнее время я много думала, – перебила его Фанни и прислонилась к притолоке, ничуть не интересуясь ни аронником, ни тем, что там за ним дальше.

– Вот как, Фанни? – снова напрягся Кондерлей, а почему – и сам не знал. Одно было ясно – свистеть сейчас собакам не выход.

– Да. Думала, сидя взаперти в «Кларидже».

– Странное место как для сидения взаперти, так и для размышлений. Там, за аронником, у нас растут гвоздики, – продолжил Кондерлей, с надеждой указывая на третью дверь. – Ты, наверно, обратила на них внимание – вчера в столовой стоял целый букет.

– Место подходящее, – гнула свое Фанни. – Я не выходила из номера и ни с кем не виделась, кроме Марты. Марту помнишь?

– Леди Тинтагел? Еще бы. Это самая очаровательная из твоих родственниц.

– Марта с мужем как раз были в Лондоне и случайно встретили Мэнби.

– Я очень рад, что Мэнби до сих пор тебе служит.

– Значит, Мэнби ты помнишь. А вот насчет трубки позабыл.

– Насчет трубки?

– Не бери в голову. Всего лишь подробности, – бросила Фанни и рукой, в которой была сигарета, как бы отмахнулась от прошлого.

– Так ты уехала с Чарлз-стрит? То-то я смотрю: на твоем письме, на конверте, написано «Кларидж». Правда, я тогда подумал…

– В доме на Чарлз-стрит теперь Джоб.

– Джоб?

Кондерлей не сразу сообразил, о ком это говорит Фанни. С тех пор как она в последний раз называла имя Джоб, минула почти четверть века.

– В последнее время он мне проходу не дает, – продолжила Фанни, изо всех сил стараясь производить впечатление здравомыслящей и ничуть не встревоженной женщины. – И я решила: отсижусь в «Кларидже».

Кондерлей сдвинул свои кустистые седые брови. Кустились они и раньше, а теперь еще и поседели.

– Фанни, что-то я ничего не понимаю.

– Вот и я тоже, – сказала Фанни с легкой усмешкой. – Словами не передать, Джим, как мне претит… – Она едва заметно перевела дух. – …капитуляция. Никогда я ни перед кем не капитулировала, сам знаешь. Вообрази, каково мне сдаться на милость собственных нервов! Каково опустить флаг…

Фанни замолчала. Кондерлей уставился на нее. К чему эти странные речи? У него дома странных речей не произносят; у него дома звучат речи исключительно спокойные, понятные и приятные, вот как ряды этих милых опрятненьких примул.

– По-моему, это было бы унизительно, – произнесла Фанни после паузы, в течение которой искала в Кондерлеевом лице намеки на прежнюю сердечную привязанность: старый друг утешит ее, надо только до него докопаться; старый друг ее, наверное, спасет.

– Это было бы унизительно, не так ли, Джим? – повторила Фанни, а поскольку Кондерлей все молчал, голос ее умалился до усталого шепота: – Унизительно капитулировать перед призраком, верно?

Да, но ведь сам Джим далеко не призрак: вон, стоит столбом, ни звука из него не вытянешь. Возможно, это потому, что излияния Фанни уместны были бы в кабинете врача, что таким не принято делиться с чужими стариками? В конце концов, внешний вид – своего рода символ. Джим выглядит не так, как прежде, потому что он сам уже не прежний. Он одряхлел, окаменел сердцем, стал скучным, пришибленным, заторможенным; он хочет (в приступе необъективности решила Фанни) только одного – избежать проблем. Что ж, это разумно и объяснимо: когда-нибудь она сама дойдет до такого состояния.

Кондерлей же, даром что выглядел иначе, даром что определенно поутратил сообразительности, все-таки остался прежним. Просто ему в последние годы требовалось чуть больше времени; новую идею следовало на него не обрушивать, а внедрять постепенно, терпеливо.

– Так ты говоришь о Скеффингтоне? – наконец уточнил Кондерлей.

– Вот именно – о Скеффингтоне. Мне довелось побывать за ним замужем, если ты забыл, – отчеканила Фанни, против воли чуточку съязвив.

– Но ведь ты сказала, что на самом деле он где-то в другом месте.

– Да. Сама знаю – это глупо. Игра воображения, и больше ничего. Но ты не представляешь, Джим, как это отравляет мне жизнь… – Глаза ее наполнились слезами обиды, беспомощности да еще и досады, и она, чтобы скрыть слезы, наклонилась и стала нюхать примулы.

Кондерлей встревожился. О чем говорила Фанни, он, хоть режь, не понимал, но заметил слезы и взял за руку.

– Боюсь, ты в беде, Фанни, – проникновенно сказал Кондерлей.

– Да, я места себе не нахожу. – Фанни повернула к нему голову и улыбнулась, чтобы не дать пролиться слезам.