Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 22)

Не беда – она пойдет на прогулку. Встретит солнышко. Она не даст себе расклеиться, стряхнет меланхолию – она ведь здравомыслящая женщина. Ну или по крайней мере порадуется, что, не будучи связана семейными узами, может сколько угодно предаваться меланхолии без риска распространить дурное настроение на мужа и детей (ибо куда им деваться, если жена и мать не в духе? Беспомощные, они страдают заодно с ней). Да, Фанни прогуляется и заодно подумает, что сказать Джиму при следующем удобном случае. Вчерашний разговор не задался, зато сегодняшний будет естественным, исполненным благоразумия, действительно полезным. Фанни отчаянно нуждается в дружеском совете. И, конечно, даст его один из стариннейших ее друзей – ведь целых три года, кажется, у Фанни не было человека ближе и дороже, чем Джим.

Вот почему Фанни, рассудив, что чета Кондерлей сейчас погружена в молитву, надела туфли на толстой подошве и вязаную шапочку, вышла на лужайку с крокусами и предприняла экскурсию по садам и парку, которые уже много лет могли бы принадлежать ей, если бы только она того пожелала. Под неярким февральским солнцем, объятая той особенной тишиной, что царит воскресным утром в английской деревне, Фанни очень скоро повеселела. Она еще не утратила привычки к счастью, и сразить ее, столь легкую нравом, могли не единичные, а множественные удары судьбы. Судьба же пока медлила; тот незадавшийся день в Оксфорде был первым намеком, этаким пробным камнем, так что к обеду Фанни спустилась бодрая и оживленная и очень обрадовалась, увидев за столом детей (накануне ее с ними не познакомили).

Дети, все трое, оказались заурядными и шумными. Интересно, думала Фанни, каковы бы они уродились, будь их матерью не Одри, а она? Одри вся светилась и только что не мурлыкала; Джим явно гордился сынишкой, и Фанни, переводя глаза с одного лица на другое, думала: на чем и зиждется семейное счастье, как не на детях? Для чего люди и женятся, как не для того, чтобы стать родителями? Потому и в святых книгах сказано: брак – важный шаг, очертя голову его не делают, надобно отнестись к нему со всей ответственностью, страх иметь пред Господом. Гм. А вот в любовные авантюры пускаются с настроем совсем противоположным.

Кондерлята, сделала вывод Фанни, ни страха, ни робости не ведают. Так, малютка Одри, что сидела как раз напротив, громким шепотом обратилась к отцу – не правда ли, мол, папа, эта красивая леди красившее всех других, которых мы видели тогда в пантомиме? А малютка Джоан, что сидела рядом с ней, весело и без каких-либо намеков (Фанни, оставшейся в вязаной шапочке, очень хотелось верить в последнее обстоятельство) спросила, известно ли тете, чем юная дева отличается от девы старой.

– О, еще бы! Я это знаю с детства, – заверила Фанни, надеясь, что ответ не будет озвучен.

Однако Джоан от триумфа не отказалась и громко продекламировала:

– У юной девы – румянец свеж, у старой – прикрыта чепчиком плешь.

А малютка Джим указал ложкой на голову Фанни и выкрикнул:

– Плешь!

Девочки так и прыснули; вдохновленный малютка Джим снова воздел свою ложку и объявил:

– Тетя – крокус!

Озорник зашелся заливистым смехом и принялся раскачиваться и подпрыгивать на своем стульчике.

– По-моему, дорогая, – начал Кондерлей, выждав, пока уляжется веселье, чтобы не повышать голос, – мы слишком разбаловали детей.

– Это у них после церкви, – объяснила Одри, конфузясь, но в то же время и гордясь, ибо разве не продемонстрировали дети только что высокий интеллект и разве не высказали вслух, пусть на свой детский лад, мнения о леди Франсес, которое, конечно, сложилось бы и у епископа, и у мамочки, будь они здесь, за этим столом?

Прекрасное объяснение, подумала Фанни. Чудесно, если из церкви люди выходят в таком расположении духа. Ей вдруг представилась занятная процессия: церковные служители кувырком скатываются с горки; впереди на ходулях шагают викарии, замыкает шествие толпа прихожан, причем все за животики держатся от смеха. Ни разу до сих пор не случилась Фанни принять на свой счет какое-нибудь сомнительное замечание; вот и реплики маленьких Кондерлеев она сочла комплиментами; только лучше бы касались они чего-то другого, а не ее накладных волос. После дифтерии Фанни очень болезненно воспринимала все связанное с волосами, вдобавок подозревала, что Антуан ошибся с оттенком. Правда, он утверждал, что собственные волосы Фанни точно такого же оттенка, но если даже и так – почему этот оттенок больше ей не к лицу? Если даже у малютки Джима возникли ассоциации с желтыми крокусами, значит, Антуан схалтурил. Фанни отправится к нему в понедельник – да, в таком деле промедление недопустимо.

– Вам, наверно, хочется отдохнуть у себя в комнате, – предположила Одри, когда кофе был выпит, а дети уведены няней. От ее смущения остались крохи. Никто не мог долго смущаться при Фанни. – Просто по воскресеньям после обеда, – пояснила Одри, чуть покраснев, – я читаю в течение часа детям вслух.

– И что же, чтение действует на них так же, как церковь? – с надеждой спросила Фанни. – Если да, можно, я тоже послушаю?

– Боюсь, сегодня они слишком расшалились, – посетовала Одри.

– Видимо, дорогая, им нужно больше материнского внимания, – весьма сдержанно произнес Кондерлей.

– Я очень-очень постараюсь, – пообещала Одри.

Сказано это было с такой простодушной покорностью, что Фанни поддалась порыву – чмокнула Одри в щеку и воскликнула:

– Ах вы, душенька!

Никогда еще Одри не краснела так густо. Фанни вызывала у нее огромную симпатию, но в то же время Одри не могла отделаться от мысли, что симпатизировать ей – неправильно. И потом, в ее родной семье настороженно относились к слову «душенька». «Дорогая» и «милый» – этих слов вполне достаточно для выражения любви. Так же и в замужестве – Джим и Одри обходятся этими двумя словами, а ведь, кажется, сильнее, чем они, и любить друг друга невозможно. Один только раз Джим сказал Одри «бесценная моя»: в тот день, когда она произвела на свет малютку Джима, – но это ведь совершенно особый случай. Одри была и польщена, и смущена: леди Франсес не родственница, чтобы бросаться «душеньками».

Что касается Кондерлея, он лишь молча взглянул на Фанни и продолжил набивать трубку. Смутные мысли бродили в его голове. Возможно, Кондерлей тихо радовался, что до понедельника остается всего полдня; возможно, думал, что старость не так уж и плоха. Буквально через несколько лет его чувства окончательно остынут, безразличие сделается почти абсолютным, а желания умалятся до элементарных потребностей. Слишком смахивает на смерть? Пожалуй, рассуждал Кондерлей, большим пальцем утрамбовывая табачную крошку; зато какой покой.

Впрочем, до покоя предстояло еще дожить, а в настоящий момент Кондерлей, следуя долгу хозяина, должен был позвать Фанни на прогулку – скажем, по оранжерее. Слова Одри насчет послеобеденного отдыха Фанни проигнорировала, не оставив Кондерлею иных вариантов. Оранжерея, стало быть; никуда от нее не денешься.

Кондерлей страстно надеялся, что Фанни не заинтересуется оранжереей; что накануне ей хватило десяти минут с ним наедине в библиотеке; что эти минуты были для нее, равно как и для него, кошмарны, и что ей не захочется повторения, да еще и растянутого во времени. Будь Фанни умницей – поднялась бы к себе в комнату и не показывалась бы, пока к чаю не позовут; тогда от ее визита осталась бы всего одна четверть, а уж он, Кондерлей, разработал план, как избежать вечернего десятиминутного уединения в библиотеке, покуда Одри целует детей на сон грядущий. Очень просто: они пойдут целовать детей вдвоем.

Нет, Фанни не отказалась от прогулки, и все из-за Одри: это она так повела дело, что Фанни просто не могла отказаться.

– Не желаешь ли взглянуть на нашу оранжерею, Фанни? – выдавил Кондерлей, но прежде, чем Фанни ответила, встряла Одри со своим неуместным энтузиазмом:

– О, Джим, ты отлично придумал! Ты как раз займешь нашу гостью до чая.

Куда было деваться Фанни? Она пошла бы в оранжерею, даже если бы ей совсем этого не хотелось, однако ей хотелось именно этого; и вот она, обутая и одетая сообразно случаю, а также оснащенная тростью (о нет, не той тростью черного дерева, с набалдашником из слоновой кости, которая в скором будущем станет сопровождать престарелую Фанни на светских приемах; пока что это была просто трость для прогулок по сельской местности – прочная, окованная металлом), вышла с Кондерлеем на такую вот прогулку. Одри, провожая их глазами, отметила, что Джим стал сильно сутулиться, а у леди Франсес великолепная для ее возраста фигура. «Она безукоризненна, если смотреть сзади», – думала Одри (сама она, с какой стороны ни посмотри: хоть сзади, хоть спереди – всю жизнь смахивала на бочонок).

– Собак возьмем? – спросил Кондерлей, замедляя шаги возле конюшни.

С паузами в разговоре никто не помогает справиться лучше собаки, подумалось Кондерлею, ну или двух собак. Собаки будут незаменимы, если разговор примет нежелательный оборот.

Фанни согласилась, что собак надо взять непременно, и Кондерлей, свистнув, позвал:

– Эмили, Живчик, ко мне, ребята!

На зов примчались два фокстерьера, энергичнейших и неугомоннейших представителя своей породы, и запрыгали.