Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 17)

Впрочем, жене лорд Кондерлей о своих опасениях даже не заикался. Они были единственной ложкой дегтя в бочке меда, сиречь семейной его жизни, и тревожить жену он не хотел. Незачем ей знать, как порой тревожится он сам.

Жену лорда Кондерлея взрастили на лоне деревенской природы ничем не примечательные, однако весьма приятные родители. В семье родилось, кроме нее, четыре сына и две дочери – всех их отличала благонадежность. Сама леди Кондерлей, по убеждению ее супруга, была сделана именно из того теста, из которого получаются лучшие жены. Она имела цветущее здоровье, легкий нрав, здравомыслие, бесхитростность и готовность учиться, а еще смотрела на мужа снизу вверх, проявляла интерес ко всем его занятиям, не была знакома с друзьями его молодости и любила внимать ему, когда он читал вслух. Этот последний ее дар лорд Кондерлей ценил особенно высоко, ибо ему очень нравилось читать вслух, а его жене – слушать. Разве только в знойную послеобеденную пору, в саду, или зимним вечером у камина, после дневных забот и хлопот, могла она задремать и пропустить мимо ушей фразу-другую, но по большей части бодрствовала.

Они были женаты почти десять лет, и лорд Кондерлей уже обдумывал, какой бы сюрприз (скромный, но говорящий о нежной привязанности) приготовить ей на годовщину свадьбы, когда, во время семейного завтрака, принесли письмо от Фанни. Жена не знала о Фанни. Их роман был безумием – безумием со стороны лорда Кондерлея, разумеется, ибо ни до, ни после он не любил так глубоко. Сама Фанни от их отношений получала сплошное удовольствие. В любом случае дело было давнее уже к моменту женитьбы лорда Кондерлея, и он не видел смысла рассказывать или хотя бы упоминать о нем. Фанни осталась в его памяти как создание, максимально близкое к совершенной прелести, а равно и как причина его эмоциональных взлетов и падений. За три года, что лорд Кондерлей имел право называть Фанни сладчайшим другом своей души, он успел весьма коротко познакомиться с перепадами в этой самой душе – от полного восторга к полному отчаянию. Человек деликатный, спокойного нрава, идеальный для службы при дворе, эстет из тех, что в свободные минуты тешатся классической поэзией и носят в кармане томик Горация, лорд Кондерлей до встречи с Фанни даже не подозревал, что восторг и отчаяние в принципе доходят до столь крайних степеней. Изумительная, неповторимая Фанни вспыхивала интересом ко всему, что называл интересным лорд Кондерлей, и могла без конца об этих интересностях слушать, живо проникалась красотой в том или ином ее проявлении, стоило только лорду Кондерлею на эту красоту указать. Фанни была одновременно и очаровательной подругой, и божественной возлюбленной. В эти три года не нашлось бы на свете человека счастливее, чем лорд Кондерлей, но не нашлось бы и человека несчастнее, ибо лорда Кондерлея мучила поразительная адаптивность Фанни – та самая, что позволила ей столь легко шагнуть в его жизнь, разделить его увлечения, удобно устроиться в его сердце. Это свойство, думал, заранее терзаясь, лорд Кондерлей, позволит Фанни столь же просто войти и в жизнь другого мужчины. Так, в конце концов, и случилось, причем новым возлюбленным стал не кто иной, как этот повеса Эдвард Монтморенси с его дешевой смазливостью, а лорду Кондерлею казалось, что как раз такой тип мужчин Фанни на дух не переносит. О, как он заблуждался! И вот, с искренним сочувствием и неподдельной нежностью, заливаясь самыми настоящими слезами (последних было столько, что лорду Кондерлею пришлось собственноручно их утирать), со всей возможной деликатностью Фанни дала ему отставку. Лорд Кондерлей с горя заболел и, выхлопотав полугодовой отпуск, сделался отшельником на многие годы, появлялся лишь при дворе, как требовали обязанности пэра, и не посещал никаких светских мероприятий из страха пересечься с Фанни. Вдруг бы он, по злой случайности, очутился с ней рядом, и был бы вынужден сказать какую-нибудь любезность, и выслушать любезность ответную? Право, он тогда замертво упал бы к ее ногам!

Муж, который ценит свою жену, благодарен ей и доволен семейной жизнью, не станет огорчать ее рассказом о подобных событиях и чувствах. Лорд Кондерлей даже не рассматривал вероятность замертво упасть к ногам своей милой Одри (не те были у нее ноги, чтобы к ним упадать). Одри представляла собой тот тип женщин, что занимают себя хлопотами – и этим счастливы. Приятный их союз зиждился на взаимной симпатии, каковой был отмечен краткий период ухаживания, и привязанности, которая укрепилась во время медового месяца. С тех пор ни симпатия, ни привязанность не иссякали. Лорду Кондерлею требовалась жизнерадостная и простодушная спутница – он получил таковую в лице Одри; требовались дети – Одри подарила ему троих. Положа руку на сердце, лорд Кондерлей не мог назвать свою жену хорошенькой, зато ей еще было только слегка за тридцать, и пожилой лорд Кондерлей находил привлекательной саму ее молодость. Да и зачем пожилому мужу хорошенькая жена? Чтобы другие мужчины пожирали ее похотливыми взглядами?

С Одри такого можно было не опасаться. Уверенность лорду Кондерлею гарантировало, в частности, то обстоятельство, что жена его скорее дышала здоровьем, нежели сияла красотой (взять ее тугие круглые румяные щечки, взять небольшие блестящие глазки). Вдобавок Одри, натура прямая и цельная, воспитывалась в патриархальных традициях, и лорд Кондерлей спокойно мог шагнуть с ней в заключительный этап своей жизни. Вот почему, получив во время завтрака конверт, надписанный знакомой рукой (в былые времена этот почерк вызвал бы трепыхание сердца с угрозой удушья), лорд Кондерлей, уже давно пребывавший в состоянии безмятежного довольства и готовности предстать пред Господом, был всего-навсего слегка удивлен.

Фанни. Чего ей надо? Как странно, что она ему написала.

Однако, когда лорд Кондерлей прочел письмо, безмятежного довольства у него поубавилось. В чем дело, недоумевал он: разве произошла перемена? Вот же за столом сидят его чистенькие румяные дети – малютка Джим надежно закреплен на высоком стульчике, нянька кормит его овсянкой. По другую сторону девочки – старшенькая, Одри, и Джоан, средняя дочь. Напротив – до блеска щек умытая душистым мылом, в свежем утреннем платье – жена: следит за порядком, шутит с детьми, читает письма – все одновременно.

Столовая залита солнечным светом, завтрак аппетитно пахнет, лужайка под окнами пестра от крокусов, и по всей Англии каждое счастливое семейство сидит сейчас точно за таким же столом. Нет, не за таким же, ибо лишь на столе лорда Кондерлея белеет письмо от Фанни, ибо все изменилось – не кардинально, но существенно – с той минуты, как лорд Кондерлей его прочел. Знакомая обстановка почему-то больше не внушает ощущения стабильности, какое внушала еще вчера, и позавчера, и далее в глубь минувшего десятилетия, начиная с первого завтрака в семейной жизни лорда Кондерлея. Сомнение проникло в столовую, легкой тенью легло на скатерть. И вот новая тень, и еще одна, и еще. Желая рассеять тени, лорд Кондерлей отложил письмо и сосредоточил внимание на жене и детях.

Как это Джим до сих пор не научится прилично есть? – подумалось лорду Кондерлею (он заметил, сколь изрядное количество овсянки осталось на щеках мальчика, вместо того чтобы попасть в рот). Далее, дочери, имевшие несколько раздражающую привычку за едой загадывать загадки, нынче смеются, пожалуй, громче, нежели подобает воспитанным девочкам. В это мгновение лорд Кондерлей осознал, что жена смотрит на него, и едва заметно вздрогнул.

– Что-то не так, Джим? – весело спросила Одри, перехватив его взгляд.

– Не так, милая?

– Мне показалось, что тебя встревожило письмо.

– Ах, письмо! О нет. Я не встревожен. Скорее раздосадован.

– Няня, ребенок не столько съел, сколько уронил. Я слушаю, Джим. Девочки, когда смеетесь, прикрывайте ротики ладошками – это гораздо приличнее. Я слушаю, Джим.

– Давай лучше после завтрака, – неопределенно проговорил лорд Кондерлей и занялся другими письмами.

Однако после завтрака оказалось не лучше. Рука в руке супруги прошли в библиотеку, где Одри закурила сигарету, а лорд Кондерлей – трубку; подымив некоторое время в молчании, лорд Кондерлей предложил сделать круг по саду.

Они сделали круг по саду. Одри явно снедало любопытство.

– Ну что, Джим? – не выдержала Одри (Кондерлей все еще молчал, а ведь они, по-прежнему рука в руке, уже поднялись на террасу, которая тянулась вдоль южной стены особняка).

Кондерлей откашлялся. Любопытство Одри росло с каждой секундой.

– Помнишь, я рассказывал тебе о Фанни Скеффингтон? – спросил Кондерлей, отлично зная, что жена этого помнить не может, ведь он никогда не упоминал при ней Фанни (подобная простительная двуличность иногда свойственна запутавшимся мужьям).

– Нет, не помню, – ответила Одри. – Кто она такая?

– Неудивительно, что ты забыла: я рассказывал о ней довольно давно. Она была одной из моих… Словом, за столько лет нашей совместной жизни я просто не мог не упомянуть ее.

– Ты ее не упоминал, – без тени сомнения заявила Одри.

– Хорошо, пусть так. Дело в том, что она хочет приехать сюда в ближайший уикенд.

– Зачем?

– В гости, дорогая, и чтобы подружиться с тобой – так она пишет.