Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 16)

Тем не менее слова Джорджа бальзамом пролились на ее измученное, униженное сердце, ведь Фанни страстно хотелось увериться, что по крайней мере один человек считает замужество естественным для нее шагом.

– Я говорю о муже знакомом и привычном, дорогая, – выдал Джордж, испортив все дело, и добавил, нанеся делу непоправимый ущерб: – Лишь такой муж способен скрасить существование на закате дней.

Фанни дара речи лишилась. И Джордж туда же! Поет в унисон с остальными! Но не могут ведь ошибаться все без исключения, повторила она про себя. Люди, встреченные ею нынче, друг с другом не знакомы, шанса обсудить ее не имели – а говорят практически одно и то же. В любом случае Фанни осталось только спрятать пылающее лицо на Джорджевой груди и предаться отчаянию – иного не дано, так ведь?

– Ты вполне мог быть Байлзом, – пробормотала Фанни спустя мгновение с безнадежностью в голосе.

– Кем-кем я мог бы быть? – Джордж вновь склонился над нею, ибо поезд мчался на большой скорости и стук колес мешал уловить ее слова.

– Байлзом. Это врач – специалист по нервным болезням. Утром он сказал мне почти то же самое насчет мужа и… и заката дней.

– Это тот, что пользует мою Ниггз? – уточнил Джордж. – Стало быть, здравого смысла у него больше, чем я думал. Разумеется, малютке вроде тебя муж необходим. Кстати, давно ты в последний раз получала вести о том, кому открыла счет? Об этом субъекте с библейским именем – как бишь его? Исав? Или Израил?

– Иов, в смысле – Джоб, – сказала Фанни, высвободилась из объятий и села прямо.

От одного этого имени ее словно током ударило. Она сидела не шевелясь и буравила взглядом Джорджа. Щека, которой она прижималась к его пальто, так и горела, один локон выбился из прически.

Джоб. Снова Джоб. Уже и в поезд проник. Уже назван по имени добрейшим кузеном Джорджем.

– Точно. Джоб. Вот так имечко. Есть у тебя о нем новости?

– Зачем они мне?

– Он ведь не аннулировал твое пособие?

– Пособия у меня никогда и не было. Джоб сразу сделал капитальные распоряжения. Но даже если бы пособие и было – с чего бы Джобу его аннулировать?

– Просто я слышал, будто он уже давно на мели. Одна неудача потянула за собой другую, ну и пошло-поехало. Деньги стали утекать.

Фанни в недоумении посмотрела на него и переспросила:

– Утекать?

У нее даже зрачки расширились от изумления. Это от Джоба-то деньги утекают? От человека, к которому они раньше сами так и плыли?

– Мало ли что болтают. Разок-другой мелькнуло слово «Мексика». – Джордж смутился, видимо, усомнившись в надежности своего источника, сунул руки в карманы, как-то обмяк на диванчике (ведь Фанни теперь сидела от него поодаль) и скрестил свои длинные ноги. – Сама знаешь, людям бы только языками чесать. А я, едва услышал про неудачи Скеффингтона, сразу забеспокоился – вдруг они отразились на моей милой кузиночке?

– Они не отразились, Джордж. Ничего со мной не сделалось.

– Похоже, это все-таки неправда. Хотя есть сведения, будто Джоб вернулся в Англию – после стольких-то лет! В любом случае, душа моя, какое облегчение узнать, что ты благополучна! Джоб ведь не докучал тебе с тех пор, как ты от него избавилась? Честную игру вел, не так ли? А подумать, как он был влюблен, бедняга. Буквально молился на тебя – Господь свидетель!

И Джордж заулыбался, вероятно, вызвав перед мысленным взором давно забытое видение: Джоб, финансовый воротила с самой холодной в Европе головой, сраженный любовью к Фанни, сопровождает ее на всех светских приемах, глаз с нее не сводит, вспыхивает, если Фанни взбредет удостоить его небрежным взглядом, трепещет при ее приближении… Видение потонуло в трясине лет, и Джордж, выждав секунду, продолжил:

– Жаль, что ты его не простила. Какой он был миляга! Подумаешь, пара-тройка шагов налево – много ли они значат для мужчины в долгосрочной перспективе? Зато сейчас было бы кому о тебе заботиться.

Фанни рассердилась не на шутку.

– Благодарю покорно, – процедила она. – Я и сама о себе прекрасно позабочусь. И меня тошнит, в прямом смысле, – горячо добавила Фанни, – от слов «долгосрочная перспектива».

Пальцы ее стиснули сумочку, что лежала на коленях, глаза засверкали от гнева и отвращения. Чего только она не наслушалась за день, каких только гадостей – и до сих пор вынуждена их терпеть! Поезд между тем миновал станцию Илинг Бродвей и сбавил ход – до Паддингтона оставались считаные минуты. Что, спрашивается, мешало Джорджу на этот краткий период времени исключить Джоба из беседы? Он же словно швырнул его Фанни прямо в мысли, прямо в сознание – в то время как она отчаянно надеялась, вернувшись домой, не застать там бывшего мужа. Целый день она гнала его образ, убеждала себя: если не думать о Джобе, он не потревожит ее дома. И вот Джордж – не кто-то другой, а ее кузен Джордж (шокированный свадьбой с Джобом не меньше бедного малыша Триппи), – буквально выдвигает Джоба на первый план, называет милягой, достойным прощения.

– Душа моя… – начал было Джордж, удивленный такой вспышкой Фанни, и ладонью примирительно накрыл обе ее руки.

Однако Фанни слишком рассердилась, чтобы пойти на мировую.

– Ты такой же, как этот Байлз; между вами ни единого отличия, – выпалила она, сбросила Джорджеву ладонь и, поскольку поезд уже подошел к перрону, а Джорджу еще предстояло подтянуть и расплести свои ноги и взять под мышку свои бумаги, Фанни махнула проводнику, чтобы открыл дверь, и была такова. Она выпорхнула из вагона, мигом затерялась в толпе и пошла, лавируя в массе новых пассажиров. Шаг ее был быстр и легок – так движутся те, чья плоть почти эфемерна, а решимость непоколебима.

– Ну и дела, – бормотал Джордж, без суеты собирая свои бумаги.

В такси Фанни сидела с высоко поднятой головой, глаза ее сверкали – совсем как утром, после визита к сэру Стилтону. Пусть только кто-нибудь еще упрекнет ее в том, что она не пожелала простить Джоба, и пусть только сам Джоб рискнет устроить еще хоть один розыгрыш из своего привиденческого арсенала! Где он вел дела? В Мексике? Вот в Мексике бы и оставался – так нет же, ему надо на Чарлз-стрит, преследовать Фанни. Если только он поджидает ее дома, она немедленно переберется в отель.

Так все и вышло. Джоб маячил на заднем плане – позади посыльного, который открыл для Фанни дверь, позади дворецкого, который осуществлял контроль над открыванием двери, позади нелепой фигуры мисс Картрайт, что поспешила выйти навстречу Фанни из ее же гостиной.

– О! – выдохнула Фанни и застыла щурясь, как человек, что из темноты шагнул на яркий свет. – О! – повторила она, вперив взор в пространство за спинами посыльного, дворецкого и мисс Картрайт. – Ладно же, – сказала Фанни, как бы размышляя вслух. – С меня довольно. Я отправляюсь в «Кларидж». Мисс Картрайт, будьте любезны, передайте Мэнби, чтобы привезла туда мои вещи.

Таксист, доставивший Фанни на Чарлз-стрит, едва успел спрятать деньги в карман, как его клиентка появилась снова – и он снова повез ее.

А в холле переглядывались посыльный, дворецкий и мисс Картрайт. Обыкновенно мисс Картрайт не смотрела ни на дворецких, ни на посыльных – но в данном случае простое человеческое недоумение сгладило социальные различия.

«Ладно же» и «с меня довольно» – к чему это было сказано? К кому обращалась миледи? Никто из них троих понятия не имел.

– Странно, – протянула мисс Картрайт.

Дворецкий покачал головой.

– Специфично, я бы сказал, – выдал посыльный, думая выслужиться перед дворецким.

Час спустя Мэнби вплыла, навьюченная изысканными личными вещами миледи, без коих ту невозможно было бы подготовить ко сну и одеть поутру, в отель «Кларидж», и обнаружила Фанни крепко спящей поперек кровати – причем она была полностью одета, лишь черная шляпка лежала поодаль.

Глава 4

Суффолкское поместье Упсвич, куда лорд Кондерлей удалился от дел вместе со сравнительно молодой женой и совсем еще маленькими детьми, всю следующую неделю испытывало благодать февральской погоды того сорта, когда солнце вызывает к жизни первые крокусы. Несколько морозных дней, алый шар, ежевечерне уходящий за холмы с западной стороны, а потом ветер вдруг подул с юга, и проклюнулись крокусы, и жаворонки взмыли в небесную синь.

Упсвич располагался неподалеку от Ипсвича, что порой вызывало путаницу. При всем при том Упсвич совершенно не походил на Ипсвич, будучи не городом, а красивым старинным особняком посреди обширного старинного парка. Когда его величество, жалуя лорда Кондерлея званием пэра, изволил сказать, что лорд Кондерлей волен выбрать себе любое имя по своему вкусу, лорд Кондерлей после раздумий остановился на имени уже привычном, ибо никакое другое имя так не ласкало его слух, как имя Кондерлей; он лишь прибавил к нему «Упсвич».

И вот здесь, в своем Упсвиче, он, разменявший восьмой десяток, писал мемуары, ваял амфоры для рокария, наблюдал птичьи повадки, удил рыбу и вкушал наслаждения интеллектуального характера в прекрасно оснащенной библиотеке. Тоскливых минут лорд Кондерлей не ведал, ибо, учуяв приближение таковых, спешил к своей довольно молодой и по всем пунктам удовлетворявшей его жене. Они либо заводили приятную беседу о детях, об их будущем, либо лорд Кондерлей читал жене вслух, а она ему внимала, не оставляя своего вязания.

Единственным минусом поздней женитьбы лорд Кондерлей (во всем остальном считая таковую великим благом для мужчины) полагал следующий факт: дети, достигнув совершенных лет, едва ли найдут в отце истинного наставника и опору, ибо годами не в отцы он им будет годиться, а в деды, а то и в прадеды. В частности, когда его собственный сын – младший из детей – войдет в возраст, лорду Кондерлею перевалит за девяносто; девяностолетнему же впору посиживать у камина, обхватив ладонями набалдашник трости, а не руководить юношей (возможно, весьма импульсивным) посредством наставлений и личного примера. Наставления, выдаваемые дребезжащим голосом, думалось лорду Кондерлею, впечатляют мало, а насчет личного примера… что и остается человеку, кроме как ревностно исполнять свой долг, если возраст уже избавил его от соблазна заниматься чем бы то ни было иным?