Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 15)

– Это не все, – не смутилась Фанни, поправляя локон и оценивая эффект, словно от локонов все еще что-то зависело. – Я не просто пятидесятилетняя женщина, я – дура.

– В этом сомнений с самого начала не было, – заверила старая леди.

Готовая к выходу, Фанни взяла перчатки и отчеканила:

– Сегодня днем – если точнее, после ленча, а если еще точнее – сразу после того, как я покинула эту гостиную, – мне открылось, что нет дуры более безнадежной, чем дура старая.

– Я так и знала, что вам нынче не подфартило! – был ей исполненный триумфа ответ. – Только не посвящайте меня в подробности, – быстро добавила старая леди, предостерегающе вскидывая руку. – Не то ваш поезд уйдет.

Между Оксфордом и вокзалом Паддингтон поезд делал всего одну остановку – на станции Слау. До этой остановки Фанни, одна-одинешенька в купе, предавалась горьким размышлениям.

«Нужно все как следует обдумать, – сказала она себе. – Не может быть, чтобы ошибались все без исключения».

Пренеприятнейшее это занятие – обдумывать, да еще по столь крайней необходимости. Фанни считала себя женщиной стойкой и здравомыслящей: полагала, что, выпади ей испытание, проявит героизма не меньше, чем ее прославленные пращуры. И вот оно выпало, встало на ее доселе усыпанном розами пути – банальное, самое что ни на есть житейское дело в глазах окружающих; дело, отнюдь не стоящее героизма. Проявлять героизм по столь ничтожному поводу просто нелепо. Ибо разве не смешна и не жалка женщина, поднимающая шум только потому, что в свой черед постарела и утратила красоту? Однако для женщины, которая всю жизнь была бесподобно хороша, поистине трагично обнаружить, что красота составляла всю ее суть, и вот теперь, когда она утрачена, исчез и стержень, и держаться больше не за что.

«В этом вся проблема, – думала Фанни. – Необходим надежный тыл. Почему меня об этом вовремя не предупредили?»

Хотя кто мог ее предупредить? И разве Фанни вняла бы? Друзья, родственники – да весь свет, кажется – пестовал в ней глупость. Пожалуй, только Джим Кондерлей сваял бы из Фанни нечто путное – задатки-то у нее имелись, и она вправду часто думала, что надо только ею как следует заняться (о чем и сказала старой леди). Увы – Джим был безнадежно ослеплен красотой Фанни. Его хватало только на поклонение да на цитирование. Конечно, Фанни понахваталась от Джима поэтических цитат, – но могла ведь понахвататься и других вещей, подчеркни кто-нибудь для нее: важно, мол, вот это и вот это. Никто ничего такого не подчеркнул; подчеркивали исключительно красоту Фанни, а насчет красоты она и сама была в курсе.

«Да, изрядно тебя обделили», – сказала она собственному отражению в вагонном окне и с горечью отметила: старым выглядит даже отражение. Еще немного – и самое ее тень начнет разрушаться. Это будет знак: капитулируй. Но пока с тенью полный порядок, пока тень, к удовольствию Фанни, воздушна, изящна, элегантна. С легчайшим смешком Фанни откинула голову на подголовник. Она нередко смеялась вот так – про себя, оказываясь в ситуациях разной степени затруднительности, но до сих пор смешки были не столь слабоуловимы. И даже этот смешок, совсем призрачный, мигом угас под впечатлением от темных впадин на месте собственных щек, каковые впадины, заодно с прочими деталями, Фанни краем глаза успела увидеть в зеркалящем стекле.

Впадины на месте щек, рассудила она, вполне простительны каждому, кто прожил столь трудный день, когда удары следовали один за другим, а перед тем измучился бессонной ночью. Тем не менее всего пять лет назад, а пожалуй, еще и в прошлом году, ни шквал ударов, ни ночь без сна не помешали бы отражению просиять в ответ Фанни почти привычной для нее степенью прелести. Вот что сотворила с нею эта кошмарная болезнь. Заболеть так серьезно на пороге пятидесятилетия и, скажем, тридцатилетия – совершенно разные вещи. Скорее всего красота уже не вернется, впереди у Фанни скучнейшее, лишенное всякого смысла будущее. Надо его чем-то заполнить, но чем – вот вопрос.

Скука и отсутствие смысла: развеиваются ли они, допустим, неким видом полезной деятельности? Может быть, помогает посещение лекций? Или изучение иностранных языков? Наконец, не вникнуть ли Фанни в европейскую ситуацию? Нет, все не то, не то: слишком мрачно. Однако разве альтернатива не более мрачна? Определенно. Да что там – альтернатива просто кошмарна. Что же – сдаться без боя, покорно влачиться от одной вехи до другой, увязать в депрессии и перманентном недовольстве, усугубляемых гадостями вроде ревматизма и тугоухости?

И Фанни в деталях вообразила, как превращается в безжалостную, ядовитую карикатуру на самое себя… нет, хуже – в злую пародию на то, чем была. Вот она посещает званые ужины и прочие приемы, потому что не способна сидеть дома в одиночестве, и, даром что на этих приемах то и дело задремывает, приглашений она ждет с жадностью и шьет, шьет новые платья. Безразличным молодым женщинам объясняют, указывая на нее: «Эта старая леди в свое время была неправдоподобно хороша; вам, душенька, о такой красоте и мечтать не приходится». «Сейчас в это не верится, – прозвучал в ушах Фанни голос неведомого комментатора, – а только вон та дама, которая сидит в уголке, опершись обеими руками на трость – да-да, та, у которой голова едва держится в вертикальном положении, – некогда славилась своей красотой. Леди Франсес Скеффингтон ее имя».

Красота! Что проку в красоте, когда она утрачена? Послевкусие от нее – сожаления, от которых саднит душа, да мрачная уверенность, что сначала уже не начать. Практически после всего на свете что-нибудь да остается. К примеру, после мужа остаются дети (во всяком случае, так предполагается) – ими можно заполнить жизнь, а когда они вырастут – их детьми. Среди главных поводов для недовольства Джобом был тот факт, что он не дал Фанни детей, – по крайней мере, так ей казалось в данный момент. Не далее как нынче утром Фанни рассматривала детей как помехи своим романам. Однако теперь, похоже, роман у нее будет только с собственным лицом, на котором, как пробы на золоте, видны все ее прошлые свидания. А тем временем всякие молоденькие кубышки, так и выпирающие из желтых вязаных джемперов…

«Пожалуйста, Фанни, не трави себе душу».

Поезд прервал ее мысли замедлением скорости. Фанни была уверена, что он идет без остановок до самого Паддингтона, и раз останавливается, значит, приехали. Фанни встала, открыла окно.

И что же? На перроне, с бумагами под мышкой, готовился сесть в вагон Джордж Понтифридд. А поскольку от зорких его глаз ничто не ускользало, он живо заметил Фанни в дверях и поспешил к ней, размахивая тростью.

– Вот так удача! – воскликнул он, слегка пыхтя после пробежки.

– Я выхожу. – Фанни попыталась подкрепить свои слова действием, но Понтифридд возразил:

– Нет, душа моя. Не ты выходишь, а я сажусь.

– Но ведь это Паддингтон.

– Нет, это Слау.

Вот досада, подумала Фанни. Будто не хватит с нее на сегодня всего, и в частности – Джорджа! Только-только – и с каким трудом! – она восстановила душевное равновесие после сказанного им (напрямую и обиняками) во время утренней поездки: она измотана, она выглядит хуже, чем когда бы то ни было, – и меньше всего ей улыбается сидеть в купе напротив Джорджа, под взглядом его блестящих всевидящих глаз. Вдруг теперь, когда Фанни беззащитна из-за усталости, глазам этим удастся проникнуть в ее мысли? Вдруг они наткнутся там на Дуайта? Ясно, что тогда подумает о ней Джордж!

Фанни села, откинулась на спинку дивана, и с губ ее сорвалось минималистичное «о».

– Устала? – спросил Джордж.

Он закрыл окно и сел напротив. С таким, как ее кузен, думала Фанни, дело иметь можно – только будучи в лучшей форме, иначе он так и будет повторять это свое «устала?», «озябла?» и прочее с аналогичным нелестным подтекстом.

– Да, изрядно, – ответила Фанни и закрыла глаза.

Нет у нее сил на Джорджа. Пусть смотрит, если хочет. Она ведь на него смотреть не обязана.

В следующую минуту Джордж пересел к ней на диванчик, обнял за плечи, плотнее привлек к себе и заквохтал:

– Ну, будет, будет. Бедная девочка. Не вышло развеяться в Оксфорде, да? Пусть твоя милая головка отдохнет на груди верного кузена Джорджа. Забудь о неприятностях, душа моя.

Это было приятно, именно этого Фанни всю жизнь и хотела: притулиться к великодушному мужчине, к защитнику, единственное стремление которого – ее, Фанни оберегать и к сердцу прижимать.

Удобнее устраиваясь в объятиях, Фанни испустила тихий вздох облегчения. Нет, в Оксфорде нынче не задалось, подумала она с улыбкой (столь покойно было у Джорджа на груди, что Фанни смогла улыбнуться), вот разве только говяжий пудинг оказался хорош. Зато уж после пудинга оплеухи так и сыпались. Возможно, мелькнуло у Фанни, ей, пятидесятилетней и усталой, на самом деле нужны колыбель и нянюшка, чтобы кончить жизнь с тем же комфортом, с каким она в жизнь вступала. Безопасность, защита, нежная любовь – ах как это сладко. А если в роли нянюшки будет мужчина, а вместо колыбели – кольцо его сильных бережных рук, что ж, тем лучше.

– Тебе, ягненочек мой, на самом деле нужен муж, – шепнул Джордж прямо в маленькое ушко, отягощенное драгоценной сережкой.

– Нет, нет, – запротестовала Фанни (возражения утонули в ворсе меховой подкладки Джорджева пальто). – Только не замужество!