Элизабет Арним – Мистер Скеффингтон (страница 19)
– Дыма без огня не бывает – сам знаешь, Джим.
Кондерлей не свернул газету, не выглянул, и Одри, выдержав еще один коротенький интервальчик, разразилась очередной народной мудростью:
– Невозможно залезть в грязь и не запачкаться – сам знаешь, Джим.
«О мой бог!» – мысленно воззвал Кондерлей, и душевные силы покинули его. Уже много лет не произносил он эту фразу.
Когда приехала Фанни, оба они стояли на крыльце. Одри немало потрудилась, чтобы придать дому вид максимально гостеприимный: каждую комнату оживлял букетик крокусов либо подснежников, было извлечено из комодов лучшее столовое белье, а с книжных полок – книги вроде «Прогулок по Риму», способные, в представлении Одри, подкрепить силы женщины, которая оправляется после тяжелой болезни. К чаю все было готово. Кондерлей до последнего хоронился за развернутой во всю ширь «Таймс», но вот явственно послышалось, что автомобиль затормозил под самыми окнами. Он отшвырнул газету и поспешил с женой на крыльцо.
Теперь, когда момент настал, Кондерлея терзали сожаления, а еще ему крайне не понравилось, что Одри, и без того, едва не прижавшись к нему, столь нарочито берет его под руку. Он и так принадлежит ей: никто данный факт не оспаривает, – зачем же афишировать собственнические замашки?
Впрочем, он был несправедлив к жене. Бедняжка Одри отчаянно смущалась, потому и льнула к мужу. Кроме того, первой из автомобиля вышла Мэнби, и Одри решила, что она и есть леди Франсес.
– Подумать только, какая старая! – шепнула Одри мужу. – Это же надо – так ужасно выглядеть в пятьдесят!
И вконец смешалась, поняв свою ошибку, и раздосадовала Кондерлея несообразно глубине этой ошибки, что он с неудовольствием и про себя отметил.
Но вот и сама Фанни, пригнувшись, чтобы не удариться, выбирается из автомобиля. Кондерлей поспешил к ней, она подала ему руку – и впервые с того дня двадцатилетней давности, когда он участвовал в осушении прощальных слез, они с Фанни увидели друг друга, да еще столь близко.
«Бедный Джим!» – мысленно воскликнула Фанни; ей даже подумалось, а Джим ли это: настолько не хотелось верить глазам. Острая жалость пронзила ее сердце – зачем, о, зачем он так поседел, зачем он теперь такой… согбенный?
«О мой бог! Бедная Фанни!» – мысленно воскликнул потрясенный Кондерлей, ибо Фанни была накрашена.
Понятно, любая женщина, столь долго не видавшаяся с человеком, который нежно и глубоко любил ее, уж постарается прихорошиться. Вот и Фанни постаралась. Но Кондерлей, за десять лет в деревне привыкший к женщинам, что носят исключительно твидовые юбки, чьи щеки румянит исключительно ветер; Кондерлей, чья жена не применяла к своему лицу ничего, кроме воды и мыла, счел, что Фанни выглядит неприлично. Дело усугубляла ее худоба. Печально, когда у женщины вваливаются щеки, но если женщина покрывает свои ввалившиеся щеки румянами – это уже трагично.
Строка выплыла из прошлого подобно простенькому мотивчику, что исторгает охрипшая, древняя музыкальная шкатулка. Кондерлей, желая скрыть чувства, склонился над рукой Фанни, и с этого ракурса она поневоле увидела, как поредели волосы на его макушке. Да какое там «поредели» – на макушке полноценная лысина.
«Бедный, бедный Джим», – подумала Фанни и пожалела, что приехала.
«Бедная, бедная Фанни», – подумал Кондерлей и пожалел, что позволил ей приехать.
Занятно, что ни он, ни Фанни не представляли, какое впечатление произвели друг на друга.
Первой опомнилась Фанни.
– Как чудесно снова встретиться! Милый Джим, если бы ты знал, как я рада! – Щебеча, Фанни отчаянно убеждала себя, что и впрямь недурно знает этого чужого старика.
Он же, на ступенях поддерживая ее под локоть (острый и хрупкий, какой-то птичий), еще некоторое время не мог произнести ни слова. Наконец выдал, довольно громко пыхтя (ему давно уже стало трудно подниматься по ступеням и в то же самое время говорить):
– Жаль, что эта прекрасная мысль – приехать ко мне в гости – не посетила тебя раньше.
Что Джим имел в виду? Раньше – это когда? Когда молодость Фанни еще не оставила ее? Или пока его самого не прибрала к рукам старость? Нет-нет, Джим сказал так из простой любезности. Фанни могла в этом убедиться по учтивому наклону его головы, по радушию, что светилось в его глазах с набрякшими веками.
«Бедняга Джим! Какой ужас иметь такие набрякшие веки», – подумала Фанни и поспешно отвела взгляд, позабыв, что и ее веки ничуть не свежее.
– Что за прелестный старинный дом! – воскликнула она и запрокинула голову, искренне восхищенная благородным величием лаконичных форм особняка. – Ах! А вы, вероятно, Одри?
Одри шагнула ей навстречу с готовой радушной улыбкой. «Леди Франсес на сто процентов соответствует типажу разведенной женщины, – сразу решила она, даром что никогда не видела разведенных женщин, и заключила: – Хорошо, что у нас больше никто не гостит». Определенно леди Франсес не та гостья, с которой можно познакомить епископа. Да что еще скажет мама? Впрочем, Одри (чьи представления о так называемых «светских дамах» базировались на иллюстрациях в «Татлере»[12], подчас весьма странных) все-таки сообразила: пожалуй, другие светские дамы не нашли бы в леди Франсес ничего неподобающего. Джим почему-то не упомянул это качество гостьи – светскость. Ладно; она, Одри, и сама его распознала, вот только смутилась больше прежнего.
– Наверняка вам очень хочется чаю, – только и сумела она вымучить в ответ на сердечное приветствие и поцелуй, который Фанни объяснила замечанием: «Вы мне в дочери годитесь».
Кондерлей счел фразу неудачной.
– Давайте выпьем чаю, – предложила Одри, все еще не в силах сказать что-то более оригинальное.
Кондерлею стало досадно. «Вот заладила про чай», – думал он, в то же время признавая: дело-то к пяти часам, и о чем же, как не о чае, еще и говорить? И тут ему открылось страшное: с той самой минуты, как Фанни вышла на сцену – собственной ли персоной, или письмом, или упоминанием в разговоре, – у него не иссякает раздражение на жену.
Одри, как хозяйка, возглавила маленькое шествие в зал, однако выбрала боковую дверь. Причина была вот какая: хотя при гостье Одри внезапно почувствовала себя совсем молоденькой (в целом приятное ощущение), она, одним молниеносным взглядом оценив туалет Фанни, живо поняла, что сама одеваться не умеет. Это ее огорчило – ведь Одри всегда придерживалась противоположного мнения. Мужа с гостьей она повела сумрачным коридорчиком, надеясь, что Фанни не сможет как следует разглядеть ее наряд.
«Да в чем, собственно, разница?» – гадала Одри. Обе они одеты сообразно случаю и погоде: не поймешь, чем конкретно отличается платье Одри от платья Фанни, – однако отличие есть, притом существенное – той примерно степени, что и между их лицами. Ни толстый слой пудры, ни румяна, ни впалые щеки не смазывали впечатления былой дивной, почти небесной красоты леди Франсес. Сама Одри даже в юности тянула максимум на «свеженькую милашку». О нет, она насчет своей внешности не обольщалась, а лишь недоумевала, почему Джим выбрал в супруги именно ее. Теперь же различие их с Фанни туалетов и лиц ввергли Одри в комплекс неполноценности, а он красноречия никому не добавляет.
К счастью, никто лучше Фанни не умел справиться с чужой застенчивостью. Сама она подобных чувств не ведала: уверенная в себе, во впечатлении, которое производит, Фанни живо улавливала настрой ближнего и подлаживалась под него. То было едва ли не главное из ее достоинств, и в то же время – едва ли не главная из опасностей для упомянутого ближнего, ибо Фанни, если распахивала перед кем-либо сердце, так уж во всю ширину. Наблюдая поглощенность Фанни собеседником, можно было решить, что данный конкретный человек для нее единственный в мире. Вот и сейчас: от Одри всего-то и требовалось, что разливать чай. Фанни, которая мигом поняла, что маленькая хозяйка вконец смущена (такое не укрылось бы ни от одной женщины), взяла на себя все остальное. Она будет вести разговор, пока Одри не оправится. Интересно, думала Фанни, Джим рассказал про нее своей женушке? Если да – тем более надо поскорее с ней подружиться. Вдобавок Одри, свеженькая, точно примула, очень понравилась Фанни. Не склонная ни ревновать, ни завидовать, никогда не имевшая собственнических замашек, Фанни от души стремилась перезнакомить, и возможно короче, друг с другом всех, кто ей дорог. Она искренне радовалась за Джима, который нашел столь удобную бухту, где и бросил якорь.
– Поверишь ли, Джим, – обернулась Фанни к Кондерлею, который все отмалчивался, сцепив, как бы с целью согреть, вокруг своей чашки костлявые пальцы, – всякий раз, подумав о тебе, я вспоминаю какое-нибудь очаровательное стихотворение.
– Неужели, Фанни? – Кондерлей зарделся. – Как это мило с твоей стороны.
– Вот и сейчас, едва увидев, как вы с Одри счастливы в своем гнездышке, – (кругленькие щечки Одри из просто румяных стали пунцовыми), – я вспомнила несколько строк, которые ты, бывало, цитировал…
– Так он уже и в те времена цитировал? – Одри не выдержала: на секунду приоткрыла дверь своего смущения, выглянула.
– Думаю, Джим начал цитировать прямо с рождения, – улыбнулась Фанни, протянула руку и взяла сандвич с блюда «Слава богу, не надо предлагать угощение», – подумала Одри.