Элизабет Арним – Элизабет и её немецкий сад (страница 8)

Вопросы по поводу Lieber Gott лучше было бы не предавать бумаге, поэтому я испытала истинное облегчение, когда она переключилась на ангелов.

– А во что они одеваются? – спросила она на своем немецко-английском.

– Ну, ты же видела картинки, – ответила я. – Они носят красивые длинные платья и большие белые крылья.

– Из перьев?

– Полагаю, да. И длинные платья, белые и красивые.

– А они девочки?

– Девочки? Ну… Да-а-а…

– А разве мальчики не попадают на Himmel[11]?

– Да, конечно, попадают, если хорошо себя ведут. – И что тогда они носят?

– Ну, полагаю, то же, что и остальные ангелы. – Пватья?

И принялась хохотать, хитро поглядывая на меня – она заподозрила, что я шучу.

– Какая ты смешная, мамочка!

Ее хихиканье такое заразительное!

– Думаю, – сказала я как можно серьезнее, – тебе пора пойти поиграть с другими детками.

Она не ответила, и какое-то время сидела молча, глядя на облака. Я снова начала писать.

– Мамочка, – наконец произнесла она.

– Да?

– А где ангелы берут свои пватья?

Я слегка поколебалась, потом сказала:

– У Lieber Gott.

– А что, на Himmel есть магазины?

– Магазины? Нет.

– А где тогда Lieber Gott покупает им пватья?

– Иди теперь поиграй, как хорошая малышка.

Я занята.

– Но вчера ты сказала, когда я спросила тебя про Lieber Gott, что расскажешь мне о нем в воскресенье, сегодня воскресенье. Расскажи мне о нем.

Мне ничего не оставалось, как сдаться, так что я со вздохом положила ручку.

– Тогда позови остальных.

Она умчалась, и вскоре из кустов, одна за другой, появились все трое, и все трое попытались влезть ко мне на колени. Место на коленях заполучила Апрельская детка, но она всегда получает то, что хочет, остальные двое уселись на траву.

Я начала с Адама и Евы, предвкушая дальнейшие расспросы. Глаза Апрельской детки становились все круглее, щеки – все краснее. Она слушала, почти не дыша, так ее, к моему удивлению, захватила история, две другие были заняты тем, что выдирали траву и почти не слушали. Я едва дошла до ангелов с огненными мечами и успела заявить, что на этом – все, как она закричала:

– А теперь я расскажу тебе, как все было! Однажды жили Адам и Ева, у них было полно одежек, никакого змея не было, и Lieber Gott вовсе на них не рассердился, они ели яблоки, сколько хочется, и были счастливы вечно и всегда – вот как!

И она принялась упрямо прыгать у меня на коленях.

– Но это же не та история, – беспомощно возразила я.

– Да, да! Эта, конечно, лучше! Теперь расскажи другую!

– Но я рассказываю тебе, что было по правде, – строго заявила я. – И мне не имеет смысла рассказывать, если ты потом все переиначиваешь.

– Еще одну! Еще одну! – завопила она, подскакивая с удвоенной энергией. Ее светлые кудряшки летали над головой.

Я начала про Ноя и потоп.

– И что, такой сильный дождь был? – спросила она. На мордашке были написаны озабоченность и глубокий интерес.

– Ну да, дни и ночи напролет, и так многомного недель…

– И все сильно промокли? Тогда почему они были без зонтиков?

И в этот момент я увидела, что к нам с чайным подносом направляется нянечка.

– Это в следующий раз, – сказала я, снимая ее с коленей. – А сейчас иди к Анне, она вам чай приготовила.

– Не люблю Анну, – сказала Июньская детка, до сих пор не проронившая ни слова. – Она глупая.

Обе других замерли от ужаса, поскольку помимо того, что от природы были вежливыми и всегда опасались кого-то обидеть, их воспитали в уважении и любви к доброй нянечке.

Апрельская детка первой обрела дар речи и, воздев палец, в негодовании указала им на преступницу:

– Такой ребенок никогда не попадет на Himmel, – объявила она с авторитетным видом.

15 сентября

Это месяц тихих дней, багровеющего дикого винограда и ежевики, мягких послеполуденных часов в созревшем саду, чаепитий под акациями, а не под двумя тенистыми буками. Малышки собирают в кустах ежевику, три котенка, подросшие и толстенькие, вылизываются на залитых солнцем ступенях веранды, Разгневанный охотится в дальнем жнивье на куропаток, и кажется, что лето будет длиться вечно. Не верится, что через три месяца нас заметет снегом и наступят холода. Чувства, которые я испытываю в сентябре, напоминают те, что охватывают меня в конце марта – начале апреля, когда весна еще топчется на пороге и сад ждет, затаив дыхание. В воздухе та же мягкость, небеса и трава еще такие же, но листья рассказывают уже совсем другую историю, а плети опутавшего дом дикого винограда все краснее и краснее с каждым днем и скоро предстанут в своей последней роскошно-пламенной славе.

Мои розы в целом вели себя так, как от них и ожидалось, Виконтесса Фолкстоун и Лоретт Мессими – самые прекрасные; оказалось, Лоретт Мессими – лучшее, что расцвело в моем саду, каждый цветок – собрание коралловорозовых лепестков, к основанию становящихся желто-белыми. Я заказала сотню стандартных кустов, которые высажу в следующем месяце, половина из них – Виконтесса Фолкстоун, потому что когда розы карликовые, приходится, чтобы их рассмотреть и понюхать, становиться на колени – не то, чтобы я была против вставать на колени перед такой красотой, просто платье пачкается. Так что вдоль дорожки под южными окнами я собираюсь высадить стандартные и затем поклоняться им на должном уровне. Боюсь, правда, что им труднее выдержать зиму, чем карликовым, потому что их труднее укутать. Высадить Персидские Желтые и Двуцветные среди мелких роз оказалось, как я и предполагала, ошибкой: они цветут всего дважды за сезон, а все остальное время выглядят унылыми и дуются на весь белый свет, к тому же Персидские Желтые странно пахнут и в них заводится огромное количество насекомых. Я заказала Шафрановые розы, чтобы высадить вместо Персидских – их тоже доставят в следующем месяце, и я посажу их группами. Полукруг мало того что находится под окнами, так он еще и очень удачно расположен по отношению к солнцу, и в него я высажу исключительно мои сокровища. Я столкнулась с огромными разочарованиями, но, кажется, уже начинаю чему-то учиться. Скромность и терпение, наверное, так же необходимы в садоводстве, как дождь и солнечный свет, и каждая неудача должна становиться ступенькой к удаче.

На прошлой неделе у меня был гость, который очень много знает о садоводстве, у него огромный практический опыт. Когда я узнала, что он едет к нам, я испытала острейшее желание спрятать свой сад в объятиях, чтобы он его не увидел, и можете себе представить мое удивление и восторг, когда он, прогулявшись по саду, сказал: «Что ж, думаю, вы сотворили чудо». Боже мой, как же я обрадовалась! Это было так неожиданно, особенно после замечаний, которые я выслушивала все лето. Я была готова обнять этого проницательного и снисходительного критика, способного увидеть не только результат, но и замысел, и ценящего всевозможные трудности, которые стояли на пути. После этого я с открытым сердцем и ревностно выслушала все, что он говорил, оценила все его добрые и вдохновляющие советы и мечтала только об одном: чтобы он остался на год и помог мне пережить все его сезоны. Но он уехал, как покидают нас всегда те, кого мы любим. Это был единственный гость, чей отъезд вселил в меня печаль.

Люди, которых я люблю, всегда находятся где-то в другом месте и не имеют возможности приехать ко мне, при этом дом бывает полон гостями, которых я мало знаю и которыми еще меньше интересуюсь. Возможно, если б я чаще виделась с отсутствующими, я бы любила их не так горячо – по крайней мере, я так думаю, когда на улице завывает ветер, по дому гуляют сквозняки и вся природа проникнута печалью; да и на самом деле пару раз бывало, что мои самые близкие друзья приезжали погостить, и после их отъезда я только и думала, что с радостью б не видела их еще лет десять. Я хочу сказать, что ни одна дружба не в состоянии вынести испытание завтраком, а здесь, в деревне, мы считаем своим долгом выходить к завтраку. Цивилизация покончила с папильотками, но в этот час душа Hausfrau так же туго на них накручена, как когда-то волосы ее бабушки, и хотя мое тело, натренированное пунктуальными родителями, автоматически двигается, душа моя и не думает просыпаться к общению до самого ленча, а полностью приходит в себя только после того, как я проветрю ее на свежем воздухе и солнечном свете. Ну кто способен по утрам источать дружелюбие? Это время звериных инстинктов и естественных склонностей, время триумфа Сварливости и Раздражительности. Убеждена, что Музы и Грации даже помыслить не могли завтракать иначе, как в постели.

11 ноября

Когда наступает серый ноябрь, когда мягкие темные тучи нависают над бурой пахотой и ярко-изумрудными полосками озимых, тяжесть на сердце заставляет меня мучительно тосковать по всему чудесному, что было в детстве – по ласкам, покою, горячей вере в непогрешимую мудрость взрослых. Мною овладевают острая необходимость на что-то опереться и огромная усталость от независимости и ответственности, и поиски поддержки и утешения в этом переходном состоянии, пустота настоящего и неопределенность будущего отсылают меня в прошлое со всеми его призраками. Так почему бы мне не съездить и не посмотреть на места, где я родилась и где так долго жила, места, где была так волшебно счастлива, так восхитительно избалованна, где я была так близка к небесам и так же близка к аду, то летала в облаках, то низвергалась в пучину, и темные воды отчаяния смыкались над моей головой? Теперь там живут мои кузены, весьма дальние родственники, любимые той любовью, которая припасена для родственников, царящих там, где когда-то царили вы, для родственников, что перекопали клумбы и посадили капусту там, где росли розы, и хотя все эти годы, прошедшие со смерти отца, я старалась высоко держать голову – так, что шея болела, – и высокомерно отказывалась даже слушать их предложения посетить мой старый дом, что-то в этой печальной безжизненности ноября заставляло меня возвращаться к прошлому с настойчивостью, которую нельзя было игнорировать, и я очнулась от смутных мечтаний с поразившим меня саму острым желанием. Глупо, хоть и естественно ссориться с дальними родственниками, особенно это глупо и естественно, когда они ничего дурного тебе не сделали, просто так сложились обстоятельства. Разве их вина в том, что я родилась не мальчиком и что дом, который в таком случае унаследовала бы я, достался им? Конечно же, они в этом не виноваты, но это не заставляет меня любить их горячее. «Noch ein dummes Frauenzimmer!»[12] – возопил отец, когда я появилась на свет, потому что у него уже три имелись, я была его последней надеждой, и с тех пор я оставалась dummes Frauenzimmer; вот почему я годами не имела никаких отношений с кузенами-наследниками, и вот почему под влиянием погоды и совершенно сентиментального желания свидеться с детством я отбросила гордость и без предупреждения и приглашения отправилась в паломничество.