Теперь я думаю: а смогу ли я когда-либо еще испытать трепет столь же сильный, что испытала в тот миг? Начать с того, что я явилась непрошеной, что само по себе заставляет волноваться, но насколько сильнее это волнение, когда являешься непрошеной на земли, которые могли бы быть твоими, на земли, которые когда-то и были твоими, опасаясь, что столкнешься с их законными владельцами, с которыми никогда не встречалась, но с которыми уже успела поссориться, – вот они появляются откуда-то из-за угла, и ты слышишь чудовищно вежливый вопрос: «Неужели я имею удовольствие?..» Но хотя бы само место никак не изменилось. Я стояла среди той же таинственной путаницы мокрых дорожек, которые всегда такими и были, они вились среди зарослей, и так же, как и тогда, на них были видны недавние следы. Ветви огромных кустов сирени сплетались у меня над головой. Влага все так же стекала по желобку в стене на груду гниющих листьев, как стекала во все прошедшие с тех пор ноябри. Это место, где сплелись влажные и мрачные дорожки, всегда принадлежало только мне. Никто сюда не забирался, потому что зимой здесь было слишком уныло, летом же комары одолевали так, что только совершенно равнодушная к красным пятнам Backfi sch и могла это выдержать. Но именно здесь я играла, никем не потревоженная, по этим тропинкам я бродила часами и возводила свои воздушные замки. В одном особенно темном углу была маленькая беседка, часто посещаемая большим черным слизнем, там я проводила славные полдни, строя всевозможные планы. Планы я строила всегда, и какая разница, что из них ничего не выходило? Радость была именно в том, чтобы строить. Для меня этот дальний уголок был полон таинственных чудес, здесь высились ряды моих воздушных замков, здесь я пускалась в самые восхитительные приключения, в которых встречала заколдованных героев.
Я была так счастлива, разглядывая все вокруг, что совершенно забыла о кузенах. Я была готова плакать от радости, от того, что снова оказалась здесь. Это был дом моих предков, он мог бы быть моим, если б я родилась мальчиком, дом, который все равно принадлежал мне, потому что с ним меня связывали тысячи нежных, счастливых, печальных ассоциаций, о которых люди, сейчас им владевшие, и мечтать не могли. Это был мой дом, в котором они были лишь жильцами. Я обвила руками ствол очень мокрой ели, каждую ветку которой я так хорошо помнила, потому что разве не я карабкалась на нее, падала с нее, разве не на мне эти ветки оставляли бесчисленные царапины и ссадины? Я поцеловала ее так крепко, что нос и подбородок у меня сразу же стали зелеными, но мне было все равно. Да и какая разница, ведь испачкавшись, я испытала безрассудное подростковое удовольствие быть грязнулей, восхитительное чувство, которое я не испытывала уже много лет. Алиса в Стране чудес, глотнув из волшебного пузырька, не могла бы уменьшиться быстрее, чем я, пройдя через волшебную калитку и снова став ребенком. Однако дурные привычки непобедимы, и я чисто механически вытащила носовой платок и принялась оттирать им прекрасные пятна – что мне и в голову бы не пришло сделать в славные былые деньки; искусственный запах фиалок, которым был пропитан платок, вернул меня к действительности, и вдруг с презрением, с праведным презрением любого честного подростка по отношению к духам, я скрутила платок в комочек и зашвырнула в кусты. «Прочь! – воскликнула я. – Прочь, символ условностей, рабства, желания угождать, прочь, жалкая кружевная тряпица!» И такой юной я стала за эти несколько минут, что даже не почувствовала себя глупо.
Будучи Backfi sch, я носовыми платками не пользовалась – дитя природы презирает обычай сморкаться в платочек, хотя приличия ради моя гувернантка каждое воскресенье впихивала мне в карман платок громадных размеров из толстого полотна. Он оставался нетронутым в самом дальнем углу кармана и постепенно ужимался другим этого кармана содержимым, в основном, перочинными ножиками. По воскресеньям он снова извлекался на белый свет и уступал место следующему, а поскольку оставался девственно чистым, мы пришли к соглашению, что менять платки теперь будем каждое первое и третье воскресенье месяца, при условии, что я пообещаю в другие воскресенья доставать его и переворачивать на другую сторону. Гувернантка настаивала, что складки на платке пачкаются обо все, что я таскала в кармане, и что гости могут увидеть испачканную сторону, если мне вдруг вздумается высморкаться при них, а гостей шокировать никто не вправе. «Но я никогда не сморкаюсь…» – начала было я. «Unsinn!»[19] – оборвала меня гувернантка.
Когда первый восторг от пребывания здесь немного улегся, мне вдруг стало страшновато в этой тишине, нарушаемой лишь звуком падающих с кустов капель. Было так тихо, все вокруг замерло, что я боялась двинуться; я могла слышать каждую каплю, падающую с пропитанной влагой стены, а когда задержала дыхание, чтобы вслушаться, то услыхала биение собственного сердца. Я сделала шаг по направлению к тому месту, где должна была находиться беседка, и замерла, устрашенная шорохом своего платья. Дом был всего в сотне ярдов отсюда, и любой, кто вышел из него, мог слышать и скрип отворявшейся калитки, и мою дурацкую обращенную к носовому платку речь. Что, если любопытный садовник или беспокойный кузен уже направляются ко мне сквозь туман? Что, если фройляйн Вундермахер, подкравшись неслышно в своих галошах, вдруг ударит меня сзади по плечу и разрушит мой воздушный замок привычно-триумфальным «Fetzt halte ich dich aber fest!»[20] Господи, о чем я только думаю! Фройляйн Вундермахер, такая большая и умелая, такая противница воздушных замков, такая союзница всего das Praktische, такая любительница удобств, давным-давно умерла, за ней последовал ряд других гувернанток – иные из них были немками, иные – англичанками, с вкраплениями француженок, и они в свою очередь куда-то делись, и я здесь была единственным призраком былого. «Довольно, Элизабет, – сказала я себе нетерпеливо. – Неужели ты воспылала чувствами к своим гувернанткам? Если ты считаешь себя призраком, так хоть радуйся, что ты здесь одна такая. Тебе бы понравилось, если бы потревоженные тобой призраки всех этих бедняжек вдруг возникли среди мрака? Ты что, намерена стоять здесь, пока тебя не поймают?» И таким образом побуждая себя к действиям и прекрасно понимая, как рискую, я двинулась по тропинке к беседке и к основной части сада – правда, на цыпочках, досадуя на шорох, который издавали мои нижние юбки, однако полная решимости не убояться фантомов и увидеть то, что собиралась увидеть.
С какой тоской я думала сейчас о нижних юбках моей юности, таких коротких, таких тихих, таких шерстяных! А какими удобными были полотняные туфли на каучуковой подошве, в них можно было красться совершенно беззвучно! Благодаря им я могла стремглав и неслышно укрыться в каком-нибудь из моих убежищ и слушать, как сад оглашается воплями «Элизабет! Элизабет! Сейчас же садись за уроки!» Или – в другие разы: «Ou etes-vous donc, petite sotte?»[21] Или – опять же: «Warte nur, wenn ich dich erst habe!»[22] И стоило голосам зазвучать ближе, как я, неслышная в своих одеяниях, перебегала в другое укромное местечко, и лишь фройляйн Вундермахер, особа больших талантов, поняла, что для успешного противостояния моим уловкам требуются галоши. Приобретя галоши, она даже не пыталась тратить силы на то, чтобы звать меня, а подкрадывалась, пока я, пребывая в ложной безопасности, таращилась на белочку или малиновку, и хватала меня сзади за плечо, отчего нервы у меня были изрядно расшатаны. Бредя в густом тумане, я пару раз невольно оглядывалась – таким живым было воспоминание, меня не могли разуверить даже прикосновения к искусно уложенным прядям и локонам моей «фризюр» – как называла прическу горничная, а ведь прическа воплощала собой ту пропасть, что лежала между прошлым и настоящим: пару раз, и об этом вспоминать было особенно мучительно, фройляйн Вундермахер, не давая мне ускользнуть у нее буквально между пальцами, хватала меня за косичку, к другому концу которой была приделана я и которая, как мне говорили, по-английски называлась «поросячьим хвостиком», как раз в тот миг, когда я пыталась скрыться от нее в кустах, а потом с победой вела меня домой на поводке из моих собственных волос, улыбаясь и приговаривая: «Diesmal wirst du mir aber nicht entschlupfen!»[23] Вспоминая об этом, я думаю, что фройляйн Вундермахер была, как говорится, юмористкой. И уж точно являлась женщиной умной и способной. Но в данный момент мне бы хотелось, чтобы ее дух не преследовал меня с такой настойчивостью и я бы избавилась от ощущения, что она в своих галошах вот-вот подкрадется сзади и снова меня схватит. Дойдя до беседки и заглянув в ее сырые недра, я с замирающим от ужаса сердцем отпрянула. Мне казалось, что из мрака на меня смотрят строгие глаза деда. Очевидно, от страха, что меня застигнут кузены, нервы у меня совсем разыгрались, ибо по природе своей я не склонна видеть глаза там, где глаз нет. «Не глупи, Элизабет, – слабенько пропищала мне моя душа, – зайди и убедись сама». «Но я не хочу заходить и убеждаться!» – отвечала ей я. Но, дабы продемонстрировать себе собственную смелость, все-таки зашла, и, конечно, никаких глаз там не было. Представить себе не могу, что бы я сделала, если бы они там были! Призраки – это то, над чем я смеюсь днем и чего боюсь по ночам, но если б я действительно встретилась с привидением, я бы точно умерла. Беседка совсем сгнила и пребывала в последней стадии разрушения. Ее соорудил мой дед и, как у всех других строений, у нее был свой период процветания, после которого она сдалась на милость слизней и детей; летом дед сиживал здесь каждый день, пил кофе, читал свою «Kreuzzeitung»[24], дремал, мы передвигались на цыпочках, а петь осмеливались только птицы. Даже комары, водившиеся здесь в великом множестве, испытывали перед ним трепет и не смели его жалить – они точно никогда его не кусали, из чего я сделала вполне резонный вывод, что они не трогали его, потому что он запрещал подобную фамильярность. И хотя после его смерти я играла здесь долгие годы, память почему-то эти годы вычеркнула и вернула дни, когда беседка безраздельно принадлежала деду. Стоя сейчас на том месте, где когда-то стояло его кресло, я думала о том, до какой же степени хорошо я его знаю, хотя все мои знания основаны на детских впечатлениях, о которых я в эти двадцать с лишним лет почти и не вспоминала. Мне о нем никто не рассказывал, он умер, когда мне было шесть лет, и до последнего времени, когда дети уже родились и у меня появилась возможность бывать наедине с собой, эти воспоминания, похожие на бабье лето памяти, не всплывали, но их возвращение позволило мне узнать деда достаточно хорошо. Вообще-то, для взрослых, особенно если ты уже стал родителем, это неприятная мысль, хотя и благотворного и сдерживающего характера – мысль о том, что пусть дети могут не понимать того, что при них говорится и делается, и не интересоваться этим, забыть и не вспоминать долгие годы, однако то, что они видели, слышали, но на что не обращали внимания, навсегда отпечаталось в их сознании, и когда они становятся взрослыми мужчинами и женщинами, эти воспоминания вдруг возвращаются к ним с удивительной и часто болезненной четкостью, гоня прочь столь дорогие сердцу иллюзии.
