Элизабет Арним – Элизабет и её немецкий сад (страница 7)

Расцвели вечерницы – ночные фиалки. Садовник, не иначе как в припадке вдохновения, высадил их в первом ряду двух бордюров, и я не представляю, что он чувствует сейчас, когда все остальные цветы оказались у них за спиной, однако для меня это очередной урок: никому из будущих садовников не будет дозволено столь беспардонно обращаться с моими вечерницами. Они очаровательны, нежны и цветом, и ароматом, ваза с ними стоит на моем письменном столе, и этот божественный запах наполняет всю комнату. Прямой и единственный ряд – это ошибка: я-то посадила их кучками в траве, и они выглядят просто чудесно. Целый бордюр из вечерниц, голубых и белых – и чтобы ничего другого, – смотрелся бы замечательно, но я не знаю, как долго они цветут и как все это будет выглядеть, когда кончится их срок. Полагаю, через пару недель я это выясню. Интересно, двигался ли когда-либо претендент на звание садовода таким же путем проб и грубых ошибок? Несомненно, сад сэкономил бы немало лет, если бы я не была вынуждена учиться исключительно на собственных ошибках, если бы я имела рядом добрую душу, подсказывающую мне, что делать. Сейчас в саду цветут только вечерницы, высаженные между розовыми кустами анютины глазки, да два сорта азалий – Моллис и Понтика. Азалии были и остаются великолепными – я высадила их этой весной, и они почти мгновенно принялись цвести, и этот укромный уголок смотрится так, будто здесь царит вечный закат. Нежнейшие оттенки оранжевого, лимонного, розового – уже по первому году их существования можно представить, какими они будут через год и в последующие годы, когда кусты разрастутся. В серые угрюмые дни они производят потрясающее впечатление. Осенью я высажу их перед елями, чтобы скрасить мрачность. Мои розы все усыпаны бутонами, которые вряд ли раскроются даже через неделю, из чего я делаю вывод, что, несмотря на все разговоры, здешний климат не располагает к тому, чтобы они цвели с начала июня и до ноября.

11 июля

Со дня Троицы не выпало ни капли дождя, что отчасти – но не полностью – объясняет, почему мои клумбы так меня разочаровали. Дело в том, что вскоре после Троицы наш садовник сошел с ума, и его пришлось отправить в лечебницу. Он взял манеру расхаживать с лопатой в одной руке и револьвером в другой, объясняя, что так ему спокойнее, мы относились к этому вполне терпимо – будучи людьми цивилизованными, мы уважаем чужие предрассудки, – пока в один прекрасный день я очень ласковым голосом не попросила его подвязать ползучее растение – поверьте, когда он обзавелся револьвером, я стала разговаривать с ним крайне ласково и даже перестала читать ему вслух, – он повернулся и, глядя мне прямо в лицо (впервые за все время его пребывания у нас), спросил: «Я, что, по-вашему, похож на графа Х (местную знаменитость) или на мартышку?» И нам не оставалось ничего, кроме как можно скорее отправить его в сумасшедший дом. Найти другого садовника мне не удалось – я и этого-то отыскала с трудом, так что из-за засухи, пренебрежения, безумия садовника и моих грубых ошибок сад пребывал в плачевном состоянии, но даже и в печали это было самое мое любимое место в мире, а ошибки лишь укрепили мою решимость.

Длинные бордюры с вечерницами выглядели чудовищно. Она отцвела и в свойственной, оказывается, ей манере превратилась в сухие палки; никакие другие растения на бордюрах цвести этим летом не намеревались. Гигантские маки, которые я высадила в апреле, либо погибли, либо оставались крохотными, то же и с водосборами, кое-где неохотно выросли дельфиниумы, вот и все. Полагаю, маки нельзя пересаживать, или, возможно, после пересадки их недостаточно поливали, во всяком случае, эти бордюры я завтра снова засею маками в надежде, что на следующий год они все-таки вырастут, ибо, нравится это макам или нет, но они у меня будут цвести, и трогать их я никому не позволю – разве только прореживать.

Что ж, горевать смысла не имеет, и я выхожу и сажусь под деревьями, смотрю на бегущие по небу облачка, на солнечные блики на дальнем пшеничном поле, и разочарование уходит, и кажется невозможным грустить, когда все кругом такое приветливое и доброе.

Сегодня воскресенье, в саду тишина, и, сидя здесь в этом тенистом уголке, наблюдая, как тени лениво ползут по траве, слушая, как бранятся на деревьях грачи, я почти жду перезвона английских колоколов, созывающих на послеполуденную службу. Но церковь находится от нас в трех милях, колоколов на ней нет, как нет и послеполуденной службы. Раз в две недели мы ходим на утреннюю молитву, она начинается в одиннадцать, наше место – что-то вроде частной ложи с комнатою позади, куда можно ретироваться незамеченными, если служба слишком длинная, а плоть наша слишком слаба, и слушаем, как за нас молится пастор в черном одеянии. Зимой в церкви ужасно холодно, она не обогревается, и мы сидим, закутанные в меха куда плотнее, чем для прогулок, но, конечно же, пастору, как бы холодно ни было, в меха кутаться не пристало, поэтому он поддевает под свое облачение множество сюртуков, и по мере того, как крепнут морозы, увеличивается в объеме. А по тому, как его фигура становится стройнее, мы можем судить о наступлении весны. Прихожане сидят себе спокойно, а пастор молится за них, а когда они поют длиннющие хоралы, он забирается в деревянную кафедру, такую маленькую, что он в нее едва втискивается. Я часто думаю о том, как ужасно было бы, если б ему в этой коробке стало плохо, и он не смог бы подать нам сигнал о том, что пора кончать петь. Уверена, мы не посмели бы остановиться, не будучи уполномочены на это Церковью. Как-то раз я спросила его, что он там делает, этот кощунственный вопрос его шокировал, и он отвечал мне весьма уклончиво.

Если б не сад, немецкое воскресенье было бы ужасным, но сад в этот день дарит истинное отдохновение и мир: никто не бегает с граблями, не метет, не копается в земле – вокруг только цветочки да шепот деревьев.

В последнее время меня одолели гости – не случайные визитеры, от которых можно отделаться чаем и беседой, в ходе которой непременно скажешь то, о чем будешь потом жалеть. Нет, это были гости, которые жили в доме и отделаться от которых не получалось. Так я потеряла весь июнь, самый приятный и красивый месяц с первого до последнего его дня, ведь сад, в котором ты постоянно натыкаешься на тех, кого видел за завтраком, увидишь снова за ленчем и ужином, – совсем не тот счастливый сад. Кроме того, у них обнаружился прямо-таки нюх на мои самые любимые места, и они привольно располагались там, где я сама намеревалась привольно расположиться, они брали с собой книги из нашей библиотеки, на всю ночь бросали их открытыми, обложками вверх, на скамейках, и они пропитывались росой, хотя каждый знает: что для роз – радость, то для книг – смерть, и постоянно намекали мне, что если б это они взялись за обустройство сада, таковое было бы давным-давно закончено, хотя я считаю, что закончить обустройство сада невозможно никогда. Хвала небесам, все они, кроме одного, съехали, так что у меня есть небольшая передышка перед следующей партией гостей. Похоже, наш дом им весьма интересен, это для них внове – оказаться в таком дальнем и заброшенном уголке мира, потому что они все время пребывали в легком изумлении. Ираис – так зовут ту, которая осталась. Это молодая женщина с красивым, утонченным лицом, самое привлекательное в нем – глаза и прямые, четко очерченные брови. За едой она макает хлеб в солонку, откусывает, потом повторяет процесс, хотя провидение (приняв мой облик) разложило на удобном для всех расстоянии ложечки для соли. На ленч сегодня ей подавали пиво, свиную отбивную и капустный салат с тмином, и теперь в открытом окне слышится, как она своим очаровательным воркующим голосом напевает какой-то трогательный мотив. Она тоненькая, хрупкая, умная, привлекательная – и все это при такой-то диете! Какое еще требуется доказательство величия тевтонцев, если они способны после такой трапезы создавать такую музыку? Капустный салат – изобретение чудовищное, но я не сомневаюсь в его полезности как средства побуждения к задумчивости – нет, не посмею я оспорить пользу от него, если результаты его употребления так поэтичны; ведь не усомнюсь же я в пользе навоза, если розы – заметное тому доказательство, поэтому я, чтобы послушать пение Ираис, подаю ей капустный салат каждый день. Она – самая замечательная певица из всех когда-либо слышанных мною, а еще она, прогуливаясь, умеет песни придумывать. И заслышав ее, я свешиваюсь из окна и, любуясь моими цветущими дружками, предаюсь приятной грусти. Как же сладко грустить, когда для грусти нет никаких причин…

В тот самый миг, как я написала эти слова, в комнату ворвалась запыхавшаяся Апрельская детка в сопровождении двух остальных и предъявила мне трех новорожденных котят, слепых и крошечных, только что найденных в дровяном сарае – матери их рядом не было. Котят она несла в фартучке, и мне следовало разделить ее восторг…

– Смотри! – завопила она. – Столько много!

Я была рада, что на этот раз – котята, потому что днем она нарочно – по ее словам – уселась у моих ног на траве, чтобы поговорить о Lieber Gott, ибо набожная нянюшка по случаю воскресенья провела с ней беседу о рае и ангелах.