Элиза Найт – В главной роли Адель Астер (страница 3)

– Мы и сами почли бы это за честь, – ответил Фредди.

Завтра. Я с трудом согнала ухмылку с лица. Это значит, Фредди не удастся несколько дней подряд поднимать меня спозаранку, чтобы репетировать. В последний раз я отдыхала – по-настоящему отдыхала от ежедневных танцев – в 1909 году: тогда агенты Джерри сняли нас с представления, заявив, что несовершеннолетних актеров подвергают эксплуатации, и сравнив нас с подростками, которые горбатятся в цехах. Не буду врать – оно очень похоже.

– Меня беспокоит уклон пола. – Фредди нахмурился. – А где можно порепетировать?

– Не переживайте, мистер Астер, мы предоставим в ваше распоряжение гимнастический зал.

– И за пол не переживай, Фредди, – вмешалась я. – Он точно будет не такой шаткий, как та сцена в Небраске.

Брат фыркнул, вспомнив, как нам пришлось перестраивать всю хореографию, только чтобы не упасть.

– Что скажешь, Делли? Станцуем?

– Конечно. – А как еще я могла ответить?

– Нам нужно будет встретиться с оркестром, договориться о сопровождении, – сказал Фредди.

– Этим могу заняться я, – вызвался Алекс.

Капитан Чарльз слегка поклонился и отошел приветствовать других пассажиров.

– Мне кажется, мы заслужили еще по бокалу шампанского, – заметила я. – Нам предстоит дебют в международных водах.

– Как по мне, так вам хватит. – Мама забрала у меня фужер и поставила рядом со своим, как будто мне было шесть, а не двадцать шесть лет.

И на миг я пожалела об отсутствии свободы, которой лишила нас эта жизнь.

На следующий вечер, прежде чем войти в ресторан, я приостановилась и набрала полную грудь воздуха. На Фредди был теплый льняной бежевый костюм – брат, как всегда, выглядел прирожденным актером, который не умеет нервничать. Мне же перед каждым представлением требовалось сосредоточиться. В этом смысле мы были полными противоположностями.

А вот на репетициях нервам у Фредди часто случалось разгуляться. Он требовал, чтобы мы повторяли, «оттачивали» каждое движение, пока все не свихнутся. Он бурчал, что с ногами все не так, а я танцевала, пела и поддразнивала коллег – ведь в это время не нужно было думать о зрителях. Зато во время спектакля мне случалось психануть. Не хотелось никого разочаровывать. Впрочем, свои тревоги я держала при себе. Мои нервы были моей личной тайной.

Я взглянула на свое отражение в зеркальных дверях ресторана. Темные волосы уложены мелкой волной, длинные пряди подкручены внутрь – на вид совсем как модная прическа боб. Я надела креповое платье лавандового цвета с плиссированной юбкой, украшенное крупным цветком у одного бедра, ниже талии. В качестве последнего штриха между грудями свисала завязанная узлом нитка жемчуга.

Я улыбнулась от уха до уха и кивнула Фредди – можно открывать дверь.

– Почетные гости сегодняшнего вечера: Фред Астер и его сестра Адель, – объявил капитан, обращаясь к добрым двум сотням гостей, которые сидели и стояли по периметру зала.

Под гром аплодисментов мы вышли на дубовый паркет в центре зала.

Мы решили не показывать один из номеров будущего представления, а сделать все просто: венский вальс с добавлением нескольких джазовых движений. Оркестр заиграл, Фредди протянул мне руку. Я вложила в нее свою, другую опустила брату на плечо, и мы заскользили по естественной траектории. Вальс я любила едва ли не сильнее всех других танцев, а Фредди был великолепным партнером. Мы катились океанской волной, в полной гармонии. Есть в вальсе что-то такое, что заставляло меня почувствовать себя живой, свободной – я будто плыла по морю. Мы сделали первый флекерл-спин, потом контр-чек – и тут началось самое интересное.

Этот миг нашего триумфа океан выбрал для того, чтобы порезвиться. Мы добавили один шаг, чтобы поймать равновесие, потому что судно накренилось влево.

– Мамочки. – Я скорчила Фредди рожу.

Глаза у него расширились, он крепче вцепился в меня.

Я проглотила смешок и поплотнее сжала губы, когда он сделал подкрутку. Я при этом отодвинулась на три шага, давая нам обоим место для джазового шафла.

Судно опять качнуло, ноги у меня подкосились, и я заскользила назад, а Фредди вдогонку – он пытался одновременно ловить и равновесие, и мою руку. Зрители ахнули, оркестр продолжал играть.

– Нужно прекращать, – прошептал он, притянув меня к себе.

Взгляд его метнулся к зрителям. В мозгу у него явно зашевелились все страхи насчет того, примут ли его в Лондоне всерьез.

– Поздно, – пробормотала я. – Давай уж хоть повеселимся.

Мы продолжали вальсировать – несколько секунд судно не качало.

Найдя опору для ноги, Фредди снова отправил меня в закрутку. Он крепко сжал зубы, и я видела, что он пытается решить, закончить на этом или нет. Ладно, я все равно повеселюсь. Мы же здесь затем, чтобы развлекать публику. Нам в Лондоне не трагедию представлять, мы играем музыкальную комедию. И я готова показать зрителям то, чего они ждут.

Когда судно накренилось в другую сторону, я специально упала на колени, проскользила футов пятнадцать по паркету. Фредди – на лице у него читался ужас – кинулся за мной. Я просительно вытянула к нему руки, но чем ближе он подходил, тем дальше я ускользала; тут судно качнулось в противоположную сторону – и теперь уже я нагоняла его.

Вид у Фредди был перепуганный, а мне хотелось смеяться. Увидев это, он спросил:

– Мы что, делаем из этого фарс, да?

– А то. – Я азартно пошевелила бровями. С этого момента мы начали утрировать каждое движение: качались вместе с судном, скользили в разные стороны, несколько раз даже сделали вид, что сейчас плюхнемся на колени кому-то из зрителей, но в последнюю секунду один подхватывал другого. С каждым вздыманием судна зрители выдыхали: «О-о-о-о-о!» или «А-а-а-а-а!» и смеялись вместе с нами, гадая, что мы еще учудим. Мы, обрадовавшись их реакции, показали фокстрот и даже чарльстон – рисковый джазовый танец. Это мы очень хорошо умели, брат и я. Танцевать и дурачиться, дразня публику.

Когда под конец мы рухнули на пол, слишком низко поклонившись зрителям, раздались оглушительные аплодисменты.

Фредди помог мне встать, мы отвесили еще один поклон под громкие крики: «Бис! Бис!», но бисировать мы не стали, только рассмеялись и убежали за кулисы.

Алекс Аронс прокричал:

– Следующее представление будет в Англии. Ищите на афишах «Хватит флиртовать»!

– Я обязательно приду, со всеми друзьями, – сказал один джентльмен, пожимая Фредди руку. – Отличное выступление. Вы будете звездами.

– Спасибо. – Фредди слегка поклонился. А я только улыбнулась – приятно, что хоть раз брат говорит вместо меня.

– А вы научите меня танцевать? – На Фредди снизу вверх смотрела какая-то женщина, поднеся руку к украшенному драгоценностями горлу. Она торопливо моргала, глаза нежные, как у оленихи.

Я ткнула брата кулаком в ребра.

– Оставляю тебя разбираться.

– Не смей, Делли, – воззвал он, чуть шевеля краешками губ. Но я-то знала, что он любит внимание и часто обижается, если оно достается мне.

Оставив Фредди в окружении стайки дам, я направилась к матери, ухмыляясь на ходу.

– Зря ты его бросила, – упрекнула меня мама, протягивая стакан воды.

Ее придирка тут же погасила всю мою радость. Я схватилась за стул, когда судно снова качнулось, по ходу дела заметив, что сразу три дамы упали Фредди на грудь. Другие мужчины хватали женщин в объятия, на щеках разгорался романтический румянец. А я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой – только стул и мама, вот моя опора.

– Ах, мам, он сейчас на седьмом небе!

– Полагаю, ты тоже. Такие аплодисменты!

– Это просто божественно. – Я залпом выпила стакан воды, главным образом затем, чтобы не встречаться с мамой взглядом, потому что сказала ложь. Помимо неожиданно нахлынувшей неприкаянности, у меня болели колени, причем не от падения, а от непрекращающейся пульсации в самой сердцевине костей: она началась несколько лет назад и никогда не стихала. Я боялась, что рано или поздно тело все-таки откажется мне служить и я истерзанной грудой рухну прямо на сцене.

– Да уж, любите вы зрительское внимание. – Мама слегка сдвинула брови, заново наполняя мой стакан, – выражение ее лица плохо вязалось со словами.

Трудно было сказать, что заставило ее нахмуриться – я или какое-то давнее воспоминание. Спрашивать не имело смысла. Выставлять напоказ сокровенные чувства она не любила; наверное, именно поэтому я с такой готовностью делилась своими с каждым встречным.

– Ты, наверное, в свое время его тоже любила, если вырастила нас такими, что мы не можем жить без света рампы!

– Благодарение богу, нет. – Она коснулась сбоку своих пушистых волос. – Вы оба совершенно особенные. Отец ваш сказал, что его дети станут звездами. Ах, если б он мог увидеть вас в Лондоне!

Я кивнула, в груди всплеснулась грусть. Эти ее слова «его дети», как будто сама она не видит себя в роли матери, а возможно, и жены. Папа редко попадал к нам на представления – все случаи можно было пересчитать на одной руке. Но ему нравилось получать афиши. Хвастаться, что детишки его – звезды. Энн Астер была сама серьезность, а папа – букет улыбок.

Когда я была помладше, я завидовала детям из полных семей. Двое родителей, общий обеденный стол – или хотя бы живут в одном городе. Для нас с Фредди мама была одновременно всем: матерью, отцом, учителем, импресарио. Папа оставался человеком, которому мы писали письма, трепетно делясь новостями. Нам были очень важны одобрение и любовь абстрактного, отсутствующего родителя. Собственно говоря, любовь никуда не девалась. Но любовь на отдалении – не совсем то же самое.