Элисон Маклауд – Нежность (страница 58)
Изгнанник обшаривал взглядом гальку на берегу и вдруг низко наклонился:
– Ага! Вот и вышла парочка.
– Парочка чего? – спросил мальчик.
Лоуренс достал из кармана камень, а другой, только что найденный, еще мокрый, стал подбрасывать на ладони. Потом прижал оба к глазам:
– Парочка камней-глаз.
– Но в них дырки! Они плохие! Выброси их.
Лоуренс улыбнулся, словно дразня ребенка тайной.
Мальчик топнул ногой:
– Я сказал, выброси!
Лоуренс оставил камень побольше себе, а второй отдал мальчику. И показал, как закрыть один глаз, а другим смотреть через идеально круглую дыру. Они принялись вместе глядеть на море, которое трепал ветер.
– Что ты видишь? – спросил изгнанник.
– Тайны, – ответил мальчик.
– Да.
– Я шпионю… – начал Джон.
– Своим третьим глазком…
– Не скажу что.
– И я не скажу.
Начался дождь, и они сунули «глаза» в карманы. Нашли Фриду с малышом и все вместе отправились на поиски мороженого, не страшась непогоды.
Джон не стал ни в кого кидаться ни камнем-глазом, ни мороженым. Мать, узнав об этом по возвращении, была на седьмом небе от счастья. На радостях леди Синтия потащила Лоуренсов ужинать в ресторан, не слушая их отговорок. Она угощает. Няня забрала двух сонных, мирных детей.
Пока они с Синтией шли по городу, изгнанник заметил, что фургоны Красного Креста попадаются, такое впечатление, на каждом углу. За ужином в плохо освещенном ресторане – затемнение, введенное в ответ на угрозу бомбардировок, – Лоуренс объяснял леди Синтии про Джона и про то, как с ним следует обращаться. Она не в первый раз удивлялась потрясающей способности Лоуренса видеть людей и понимать каждого. Той ночью, прежде чем лечь, она записала в дневнике: «Лоуренсы заворожены ненормальностью Джона и проявляют к нему удивительное сочувствие и понимание»158.
Наутро, после позднего завтрака, взрослые пошли прогуляться на ближайший утес над морем. Вчерашний шквальный ветер сменился теплым бризом. День обещал нежное майское солнышко.
Они остановились на каменистом берегу и стали разглядывать утес. Отвесная каменная стена пульсировала и светилась. Узкую полоску пляжа покрывали обломки мела – след недавних осыпей. Желтые мачки пробивались сквозь щебенку. Все трое гуляющих беспокойно поглядывали наверх, словно сама Англия грозила осыпаться им на голову.
Но прилив двигался неожиданно быстро. Скоро пляж полностью затопит, а значит, пора начинать подъем. Фриду пустили первой, потому что она была самая медленная. При восхождении она пела немецкие народные песни. Они понравились Синтии, Фрида обрадовалась и продолжала распевать всю дорогу до вершины. Изгнанник мысленно заметил, что у его жены удивительно сильные легкие.
Во время восхождения он пытался, перекрывая звуки Фриды, общаться с леди Синтией. Она вежливо спросила о его «философии» – системе идей, над которой ему удалось поработать этой весной при помощи Бертрана Рассела и Джона Мейнарда Кейнса во время визита в Кембридж
Не успели они добраться до вершины, как его уверенность в себе пошатнулась. Возможно, из-за воспоминания о Кембридже: о жгучем гневе и ощущении собственной неполноценности в обществе Кейнса, Рассела и их коллег. Возможно, из-за внезапного осознания, что леди Синтия привыкла к обществу высокообразованных мужчин, знатных и прославленных.
– Наверное, все, что я говорю, полная чушь.
– Вовсе нет! – великодушно воскликнула Синтия.
Одно воспоминание об унижении потянуло за собой другое. Поднимаясь на утес, Лоуренс мысленно съеживался под грозным взглядом из-под густых черных бровей лондонского главного регистратора. Чиновники Верховного суда рассмотрели всю историю развода Фриды и ее внебрачной связи с Лоуренсом, а также колонку свидетельств в реестре, озаглавленную «Денежные задолженности». Лоуренса, который всю жизнь стремился к респектабельности и уважению окружающих, выставили на позор как безнравственного ловеласа, укравшего жену у друга и живущего на подаяние.
Несмотря на все преодоленные ради этого брака трудности и принесенные жертвы, истина состояла в том, что Лоуренс мечтал – по крайней мере на время – освободиться от жены. Позор, ведь они так недавно женаты – еще и года не прошло. Они с Фридой обычно умело прятали истину, но когда оставались одни, ощущали себя несчастными вдвойне, словно маскарад дорого обходился.
Наконец все трое достигли вершины утеса и окунулись в сияющий бескрайний простор, бесконечно разнообразный холст моря: у берега серебристо-зеленый, дальше – лазурный, а на самой глубине – серый, как графит. Горизонт пестрили рыбацкие лодки – синие, красные, черные, – а в отдалении двигалась тень огромной вислобрюхой тучи. Они навострили уши и умолкли. Неужели это… Неужели правда?
Да. С той стороны Ла-Манша доносился едва слышный грохот пушек.
У изгнанника похолодела кровь в жилах.
Никто не сказал вслух о Фландрии, о Нёв-Шапель. О Бебе, муже Синтии, который сейчас «где-то там» с английской королевской артиллерией. Это было излишне. Ими овладела удивительная коллективная апатия, подобная хлороформу, и они уселись на траву, погрузившись каждый в свои мысли, и долго молчали.
С этого утеса он увидел обозримый мир – полосатое море, яркие лодки – и одновременно то, что лежало дальше: обугленные пейзажи Бельгии и Франции, бесчисленные людские несчастья, мириады мертвых.
Заклятие унылости разбила Синтия, заметив, что сегодня очень приятная теплая погода и даже холодный ветер с моря не помеха. Путники валялись на траве, покрывающей вершину утеса, плели венки из ромашек, бродили и болтали с непринужденным дружелюбием. Бабочки принимали солнечные ванны. Изгнанник закатал рукава. Прикосновение ветра к коже было как шелк. Женщины обнаружили необычно ранние дикие орхидеи, побежали посмотреть, и ему стало чуточку лучше. Он немножко окреп. Достаточно окреп.
Край утеса был мягок под ногами. Прилив уже пришел, и вода плескалась под самым обрывом. Море било в утес и отступало с долгим шипением. Тррах – фшшшш, тррах – фшшшш.
Интересно, потеряет ли он сознание раньше, чем долетит до самого низа?
Тррах – и вечная тишина.
Остановил его камень-глаз, обнаруженный в кармане: камень, найденный на пляжной прогулке с сыном Синтии. Тяжесть в руке напомнила о мальчике, который сегодня повелительно требовал сообщить точное время их возвращения с прогулки. Мальчик рос практически без отца и почти не говорил, но его лицо смягчилось, снова стало детским, когда Лоуренс ответил: «К чаю».
Камень, обточенный прибоем, сказал ему:
– Терпение.
Тяжесть камня удержала его, как балласт.
Он отступил назад, моргая.
И воскликнул:
– Орхидеи? Так рано?!
Вернувшись в Грейтэм, он уселся за обеденный стол и тут же снова встал – подойти к окну и задернуть занавески: чтобы пишущую машинку не видели и не слышали. Его назначенной пишбарышней была Виола, и он не хотел лишних вопросов.
Снаружи послышались голоса: Лукасы и их друзья Нельсоны шли мимо, направляясь к дороге. Дети хором требовали, чтобы их сводили в Квелл, искупаться. Мэделайн и гувернантка Флорри деликатно настаивали, что еще слишком рано для купания. Вода в реке Арун не успела прогреться! Перси засмеялся и сказал, что пускай дети поплещутся. «Шлеп, шлеп», – стукалась о дорожку нога Сильвии.
Лоуренс опустил голову и перечитал страницу, торчащую с ролика машинки. «Он лежал, ноги придавила огромная масса окровавленной земли. Он смутно смотрел на нее, думая, что она, должно быть, очень тяжелая. Он тревожился – очень сильно, и эта тревога легла грузом на его жизнь. Непонятно, почему земля, покрывающая ноги и бедра, так пропитана кровью»161. И чуть ниже: «Одна нога лежала странно отклонившись. Он силился слегка пошевелиться. Нога не двигалась. Казалось, в его существе зияет огромный провал»162.
Она обретала форму… Его мина, его небольшая подрывная бомба из слов. «Если б только можно было начисто вымести эту Англию, смахнуть все дома и мостовые, чтобы начать все заново!»163
Но торопиться не надо…
И тут он заметил: ярко-голубой, как яйцо малиновки, конверт на зеленом линолеуме. Кто-то подсунул под дверь.
Он подошел, поднял письмо, вскрыл и подергал себя за бороду.
Конечно, его уже тошнит от гостей, это правда, но сборища он любит.
В тот вечер Лоуренсы прибыли в Рэкхэм-коттедж с необычно бодрым видом, тайно зная, что скоро разъедутся. Изгнанник толкал перед собой тачку – всю дорогу от хлева до двери Лукасов. Он надел короткий «итонский» пиджак в красную полоску и шляпу канотье, хотя дневная жара все еще не спала. На Фриде была светло-зеленая льняная туника. Чисто мешок, подумал муж, но перспектива вечеринки подняла ему настроение, и он только сказал, что в этом платье зелено-золотистые глаза жены особенно сияют.