Элисон Маклауд – Нежность (страница 57)

До того как покинуть Уинборн, оставалось закончить лишь один писательский труд. Лоуренс печатал на машинке мучительно медленно, но если получится прилично перепечатать экземпляр, его можно будет отправить тайком от всех. Вряд ли хоть один редактор в Англии за него возьмется, но в Америке шанс есть. А сейчас, после того как младший лейтенант Лукас неожиданно явился на побывку, важнейшая батальная сцена пришла к Лоуренсу как бы сама собой. Он с трудом развернулся в лежачем положении. Но тут его ударило снова и вроде как парализовало. Он увидел совсем близко красное лицо немца с выпученными голубыми глазами и понял, что его бьют ножом¹⁵⁶.

Лоуренс не ограничился ногой персонажа, ибо сильнее всего ему не давало покоя красивое лицо на фотографии в библиотеке. Немец резал и уродовал мертвое лицо, будто желая стереть его. Он полосовал его от края до края, словно это лицо больше не должно было существовать; словно его следовало уничтожить¹⁵⁷.

Изгнаннику было грустно расставаться с садом Рэкхэм-коттеджа. Он очистил его от колючих плетей ежевики. Он починил дорожку и мост через ручей. Много недель он выращивал в горшках и под стеклянными колпаками рассаду новых летних цветов – душистого горошка, дельфиниума, гладиолусов – и в эти выходные планировал высадить ее в гряды. Но помешало неожиданное появление Перси Лукаса. Джентльмен-воин снова заявил права на свой сассекский участок, а Лоуренс оказался вдруг – в собственных глазах – всего лишь браконьером, прокравшимся в чужую жизнь.

Лоуренс ненавидел младшего лейтенанта Персиваля Лукаса так же сильно, как сильно хотел жить в его доме, быть любимым его женой, стать отцом его детям, ходить на его сильных длинных ногах. Он хотел размахивать крикетной битой, принадлежащей этому человеку, возделывать его земной рай, пустить корни на его клочке старой Англии. Его собственную, Лоуренса, Англию уничтожили – снесли, изнасиловали, застроили заводами, – чтобы Персивали Лукасы и Мейнеллы могли наслаждаться зеленым кусочком Сассекса: «Колонией» – убежищем вдали от удобного лондонского дома; душевным покоем; восемьюдесятью акрами земли, куском Даунса, глядящим на серебристое море.

В тот день ему наконец удалось избавиться от Фриды: она увязалась с Моникой и Мэри, которые собрались на машине за покупками в Чичестер. Он напомнил жене, что у них ни гроша за душой. Ведь она, кажется, все еще в трауре? Почему же она не может носить дневное черное платье? Почему ей все время требуется больше и больше? Он сказал Монике через окно автомобиля, что миссис Лоуренс «ни при каких обстоятельствах» не должна брать в долг ни у нее, ни у Артура – ни у Мэри, если уж на то пошло. С нее станется, сказал он, вытянуть у девочки гроши, заработанные уходом за несушками. Фрида покраснела до корней волос. Но почему он один должен позориться? Он без устали работает, а она только и жаждет новых шляп да платьев и даже не может родить ему ребенка. Он был уверен, что она сама замкнула свою утробу, всем нутром противясь мужу. А он все равно мастерит ей летнюю шляпу!

Мысли о деньгах преследовали его, как страшный сон. На прошлой неделе он явился в Верховный суд в Сомерсет-Хаусе в Лондоне и до сих пор ждал ответа: объявят ли его банкротом, пропечатают ли его имя в газетах на всеобщее обозрение. С тем же успехом чиновники-регистраторы Верховного суда могли бы отрубить ему ноги. Он станет калекой. И никогда не оправится от этого удара.

В тот черный день в Лондоне он смог отвлечься от собственных бед лишь потому, что уловил слух и перешел Темзу, дабы проверить его. Слух оказался истинным. Лоуренс услышал шум беспорядков в доках Ост-Индской компании еще до того, как увидел толпу. Женщина в фартуке сообщила, что все началось с шайки мальчишек, ограбивших лавку пирожника. Они разбили витрину, бросились внутрь и пожрали все, до чего дотянулись. Владельцы лавки, немцы, бежали, спасая свою жизнь. В этой части города каждый второй булочник, каждый второй мясник был немец.

Хорошо, что он послал Фриду в тихий зеленый Хэмпстед для съема однокомнатной квартиры. Впрочем, еще неизвестно, как ее встретят и там. «Лузитания» потонула лишь три дня назад. Возможно, Фрида рискует.

Мальчишки – иные лет десяти, не больше – хватали кирпичи и камни. На место прибыли женщины, а за ними – мужчины, рабочие из доков. Потом в газетах писали, что немцев-лавочников выволакивали из-под кроватей. Пока Лоуренс наблюдал со стороны, погромщики выкатили из разоренного дома пианино и толпа запела «Правь, Британия».

Прибыла полиция, вооруженная дубинками, но численный перевес оказался не на ее стороне. Толпа раздевала догола мужчину-немца. Другого макали головой в поилку для лошадей, а он умолял на ломаном английском: «Я русский!»

Лоуренс тревожился за Кота. Толпа часто не дает себе труда отличать одних иностранцев от других. Это заразно, как эпидемия. Горе переплеталось с гневом: гневом на зверства немцев в Бельгии, газовые атаки на фронте, гибель 1200 пассажиров «Лузитании», в том числе множества женщин и детей. Фото из газет – мертвые тела утопленников, глаза все еще распахнуты от удара воды – преследовали Лоуренса и вообще любого видевшего эти картины. Он бегал взад-вперед у края толпы, исходя ядом, чувствуя, как затягивает придонное течение ненависти. В тот год он чувствовал себя таким беспомощным, таким крохотным, как никогда в жизни. Ему хотелось убивать – убить миллион немцев, два миллиона.

Или хотя бы Фриду.

Как она его бесит! Только вчера он был вынужден объяснять, что она не может позволить себе дом с тремя спальнями в лучшей части Хэмпстеда.

Муж и жена встретились на вокзале Виктория. Фриде не удалось снять жилье – настроение этих дней было не в ее пользу.

Из Лондона они поехали в Грейтэм через Брайтон, где, как и планировали ранее, два дня погостили у леди Синтии, отдыхающей с детьми на море. Муж и жена умудрились скрыть от нее свои раздоры. Притом Синтия выгодно отличалась от остальных друзей изгнанника тем, что, кажется, не питала неприязни к Фриде. Даже хорошо относилась к ней.

Герберт Асквит, сын премьер-министра, по-прежнему находился во Фландрии. Синтия часто оставалась одна и тревожилась. Ее долги росли, а путешествовать по домам друзей было нелегко – мешал маленький Джон, необычный и неуправляемый ребенок.

Синтия обладала спокойной, классической красотой, весьма обманчивой. Виола считала Синтию самой красивой из всех известных ей женщин. Фотографии Синтии часто появлялись в иллюстрированных газетах и журналах. Ее широко распахнутые мечтательные глаза подошли бы леди Шалотт, а ее осанка завораживала. Однако Синтия жила в постоянной тревоге.

Какие многослойные, какие удивительные существа – женщины. Они, кажется, существуют в вечном потоке собственных противоречий комфортнее, чем мужчины, которые либо врут, как дешевые ковры, либо несут полную чушь.

Они с Фридой решили дать Синтии отдых от детей. Правда, день был очень ветреный и грозил дождем, но все равно Лоуренсы повели мальчиков на пляж и на пирс с аттракционами. Они старались утомить старшего и ворковали над младшим – лет двух – до самого чая. Ненормальным был четырехлетка, Джон – неуступчивый в своих причудах, агрессивный и такой странный, словно явился с иной планеты.

Они видели, что Синтия старается смягчать его слезы и приступы ярости, но мальчик был неудержим, как стихия. За столом он обязательно кидался едой; он впадал в истерику, если мать употребляла «неправильное», по его мнению, слово или реагировала не так, как он считал верным. Стоило Джону расстроиться, и он никому, в том числе няне, не давал обнимать себя и даже касаться. Он не позволял себя утешить и обладал удивительной злопамятностью для ребенка – затаивал обиду на недели и месяцы. Он говорил очень мало, со странной монотонностью. Он часто издавал звуки, похожие на крики зверей. Хуже всего было то, что в ярости он становился похож на одержимого злым духом, а иногда, если его не удавалось успокоить, у него начинался приступ трясучей болезни. Однако врачи могли рекомендовать только дисциплину, твердый режим, холодные ванны и свежий воздух – чем более «бодрящий», тем лучше.

Два года назад, после знакомства на пляже в Маргите, леди Синтия сразу поняла, что Лоуренс умеет обращаться с ее сыном, как никто другой. Сегодня, когда гости предложили полдня попасти детей, и мать, и сиделка страшно обрадовались.

В Брайтоне изгнанник привел Джона на пляж, где волны колотили по гальке. Мужчина и мальчик побежали к бурному зеленому морю, пока Фрида, укрывшись от ветра за эспланадой, качала на руках малыша, Майкла, и смотрела выступление кукольного театра на деревянной пляжной эстраде. Был солнечный ветреный день, но из-за войны зрителей собралось прискорбно мало. Несколько солдат сидели равнодушные, с ошарашенным видом; у некоторых головы были замотаны толстым слоем бинта. Ряды пустых пляжных стульев уныло покосились, многие опрокинул ветер, и он же уносил вдаль слова актеров.

В отдалении муж Фриды вместе с мальчиком бегал и вопил. Похоже, Лоренцо любит всех детей, кроме ее троих. Почему?

Лоуренс остановился у отметки уровня прилива, поставил мальчика рядом с собой и велел ему прямо держать спину. Потом, на счет «три», они зарычали. Они ревели и рычали на море, как львы, медведи и гориллы. Они хрюкали, как бегемоты, и мычали, как гну. Наконец по приказу Лоуренса они зарычали как они сами, как звери-Джоны и звери-Лоуренсы, и это был самый громкий крик из всех, усиленный звериной яростью.