Элисон Маклауд – Нежность (страница 60)
К концу вечера он вытянул нужные сведения из Герберта, драматурга. Берти был общителен и, похоже, знал всё про всех. Он внушал доверие к себе, выглядел надежным человеком и очень понравился изгнаннику, хоть и разговаривал чрезмерно аффектированно. Он был такой же приятный, как его сестра Элинор.
Вместе с Берти подкладывая дрова в огонь, Лоуренс незаметно перевел разговор на пресловутых Бэйнсов. Гостиная коттеджа была слишком мала для всей компании, и Мэделайн решила после ужина вывести гостей наружу и усадить вокруг костра.
Берти вполголоса признался, что Бэйнсы чрезвычайно несчастны в браке. Доктор Бэйнс, красивый крепкий мужчина – ростом шесть футов четыре дюйма без обуви – никогда не умел (Герберт понизил голос) «держать себя в руках». Флирт. Интрижки. С женщинами. С мужчинами. Он просто обожает, когда его обожают, и при этом сам чрезвычайно привлекателен.
Изгнанник приставил ладонь к уху, чтобы лучше слышать с другой стороны костра.
К несчастью, доктор Бэйнс вообразил, что влюблен в молодую женщину, которая работает при его клинике – выдает пациентам лекарства. Естественно, Бэйнс обожает Роз – она, с похвальной лояльностью зятя заметил он, «создана для того, чтобы ее обожали». Но при этом Бэйнс делает ее жизнь невыносимой, поскольку его клиника размещается в их доме, а кабинет, откуда выдают лекарства, прилегает к кухне. Роз неоднократно обнаруживала парочку «нежничающей». Она утверждает, что теперь, когда у них двое детей, муж больше ее не хочет.
Изгнанника охватило сварливое раздражение на привлекательных людей мира сего: Годвинов Бэйнсов, Фрид, многочисленных Кэтрин Мэнсфилд. Они приносят колоссальный вред своим непринужденным беспечным шармом. Однако в глубине души радостно забилась другая мысль. Муж Розалинды Бэйнс ее не заслуживает. Розалинда Бэйнс несчастна в браке.
Он пнул полено, возвращая его в костер. Вылетел сноп искр и отразился в очках Берти Фарджона.
Солнце садилось стремительно, и светлячки уже зажигали крохотные фонарики в высокой траве. Клумбы белых левкоев, посаженные Перси, волшебно светились, и вечерние примулы поднимали головки в сумерках.
Под покатой крышей коттеджа горело окно в детской. К костру подошла Мэделайн с блюдом хлеба и длинными вилками. Не могли бы Лоуренс и Берти поджарить этот хлеб для детей, прежде чем тех уложат на ночь?
Мужчины подтянули к костру чурбаки и уселись.
– Звучит невесело, – сказал Лоуренс, сделав подобающе серьезное лицо.
– Очень. Джоан ужасно переживает за сестру. Их отец, сэр Хеймо, жалуется нам обоим – на «дикую животную натуру» Бэйнса и на то, что он испортил жизнь его дорогой девочке.
Эти слова будут долго путешествовать по нервным контурам в мозгу изгнанника. Лет десять.
Берти продолжал:
– Сэру Хеймо не нравится то, что Джоан беспокоится за всех. А я в свою очередь беспокоюсь за нее.
– Особенно в ее нынешнем положении, – подхватил Лоуренс. – Она очень чувствительна, я сразу это понял, как только с ней заговорил. Сколько детей у Бэйнсов?
– Две девочки. Иногда они присутствуют тут же в доме, наверху, когда, ну…
– Ну конечно. Как это должно быть ужасно для нее!
Они молча смотрели в огонь. Он трещал и сыпал искрами. Берти явно хотел поговорить еще о чем-то.
– Понимаете, мы не знаем, сколько еще Розалинда сможет…
– Все это переносить.
– Совершенно верно. Джоан боится, что Розалинда вынуждена будет сама организовать скандал.
– Понимаю… Свой собственный адюльтер. Соответчика, который согласится фигурировать на суде.
– Джоан считает, что именно так.
– Миссис Бэйнс не боится прессы?
– Боится, конечно. Но она считает, что скандал может быть меньшим из двух зол. Она хочет, чтобы ей позволили жить безо всех этих мучений. Она и за детей боится. Бэйнс – заботливый отец, но раздоры между ним и Роз… Боюсь, у них не получается оградить детей. Роз говорит, что, возможно, уедет из страны на время, подальше от злых языков, но для нас это невозможно, конечно. Придется остаться в Лондоне и переносить неприятное внимание, которое, несомненно, привлечет к нам петиция Бэйнсов о разводе. Особенно моей дорогой Джоан.
Герберт Фарджон выпрямился и закурил сигарету. Он предложил закурить и Лоуренсу, но тот отказался, постучав себя по груди.
– Я знаю, что такое лондонская пресса, – сказал Берти, – и если Джоан останется в городе, ей выпадет роль семейного громоотвода, а это будет совершенно невыносимо.
– Надо сказать, проблемы Бэйнсов, судя по вашему описанию, в чем-то характерны для нашего времени.
Драматург запрокинул голову и выдул высокую струю дыма.
– Правда? – Он повернулся и оценивающе оглядел изгнанника. – Возможно, газеты попытаются выставить это в таком свете, если дойдет до…
– Суда? «Бюллетеня разводов»?
– Боюсь, даже хуже. Если она уйдет от него, вынудит его действовать, газеты придут в экстаз. В конце концов, ее отец – член Королевской академии художеств. Вы, вероятно, слышали:
Зашевелились первые искры воображения: Розалинда
Изгнанник предложил новому другу кусочек поджаренного хлеба:
– У меня возникла идея. Мы с вами можем поработать вместе.
– О? – Герберт Фарджон поднял взгляд.
Затея рискованная, но важный замысел – это всегда риск.
– Давайте вдвоем напишем пьесу с распадающимся браком Бэйнсов в основе сюжета. Серьезную пьесу. Аллегорию наших времен. Историю распада нации как последствия…
Берти удивленно раскрыл глаза – белки были хорошо видны в темноте.
– Смотрите! – раздался внезапный крик из дома, и мужчины вскочили на ноги, словно из леса на них бежал дикий кабан. Предложение Лоуренса забылось в суматохе.
– Нет! Наверх! Смотрите наверх! – снова крикнула Элинор.
Из Парэм-Хауса, большой усадьбы с той стороны леса, взлетела в небо сверкающая струя, потом другая. Затем последовал дивный залп золотых огней. Слышались хлопки и треск. Все, кто был в коттедже, высыпали наружу, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть фейерверки Дня Империи за полосой леса, обозначающей границу усадьбы. Дети снова выбежали на газон.
Ракеты взлетали, свистя и визжа. Огненное колесо, очевидно установленное на высоком постаменте, крутилось, разбрасывая огненную бурю, пылая и шипя.
– А-а-ах! О-о-ох! – кричали дети.
– Динь-динь-динь, динь-динь-динь! – распевал мальчик Нельсонов. Он сидел в тачке Артура, и отец катал его по газону, изображая пожарную машину.
Тут что-то затрещало, словно лопнуло первозданное яйцо Творения, небо вспыхнуло желтым, и над деревьями поднялся макет цеппелина. Сильвия и Кристиана прижались к матери. Маленький Нельсон спрыгнул с тачки, перевернул ее и спрятался под ней. Взрывающийся груз свалился из чрева аэростата на землю. Спускалась ночь – крыша мира.
Воцарилась потрясенная тишина, если не считать повизгивания детей, но их собрали в кучу и успокоили.
– Ну что ж, – вздохнула Мэделайн, потому что кто-нибудь должен был что-нибудь сказать.
В небе клубился дым, желтовато-серый.
– Ты уже достаточно хлеба съела, моя дорогая, – тихо сказала Мэделайн Сильвии. – Пора в постель.
Мэри, старшая из детей, принялась настаивать, что еще совсем не поздно. Моника, ее мать, по-прежнему не сводила глаз с ночного неба. Запрокинутое лицо было бледно, в глазах слезы. Это зрелище пошло совсем не на пользу ее нервной системе.
Небольшая группа направилась на свет коттеджа, когда высоко в небе снова что-то ожило и вспыхнуло. Неожиданный финал.
Послышался слабый всплеск аплодисментов. И над вершинами леса поднялся ухмыляющийся фосфоресцирующий скелет.
Сильвия нахмурилась, словно пытаясь сердитым лицом прогнать видение. Кристиана, девочка Лукасов, помчалась по траве в дом. С той стороны леса подожгли фитиль, и живой скелет выбросил в неуклюжем квикстепе одну искрящуюся ногу, потом вторую. Через несколько мгновений обе ноги отвалились и понеслись к земле. Пылающая рука отделилась и поплыла по воздуху, маша зрителям на лету. Затем подалась и отвалилась вторая рука. Наконец и череп отлетел в сторону, как пылающая пробка.
Запрокинутые кверху лица у старинного коттеджа странно осветились желтым пороховым светом. У Фриды, обычно скорой на смех, рот исказился мрачной гримасой. Барбара громко спросила, почему покойники, которые на небе, теперь оттуда падают. Она изо всех сил сжимала руку своего пупса. Перси присел на корточки и зашептал дочери на ухо.
– Нет, падает! – Она показала наверх. – Совсем как в сказке про храброго цыпленка!
Отец опять тихо зашептал ей на ухо.
– Но мы завтра будем мертвые, когда проснемся?