Элисон Маклауд – Нежность (страница 52)

В античности, если мужчина слишком пристально смотрел на смертную женщину, это была в лучшем случае чрезмерная фамильярность, а в худшем – посягательство. Таким взглядом мужчина как бы заявлял, что эта женщина – его собственность. Но подглядывать за богиней означало преступить границы, обозначенные божеством; вторгнуться в частную сферу небожителя. Осквернение святыни, не менее чем кощунство.

Триллинг указал пальцем на Актеона, маленького и пучеглазого, среди деревьев.

– Вот он! – радостно сказал профессор. – Его и не заметишь, шпиона эдакого!

Интересно, подумала Джеки, сознавала ли Диана в тот момент силу своего собственного проклятия?

Стоило его произнести, и началось преображение во всей своей зловещей динамике. С рук и ног Актеона облезла кожа, они задубели и превратились в копыта. Позвоночник удлинился, стал хребтом зверя, челюсти вытянулись в звериную морду. Должно быть, Актеон внезапно ощутил наготу тела, неожиданную прохладу воздуха – и подпрыгнул, испуганный, когда в воздухе свистнул его собственный, новоприобретенный хвост.

Коро запечатлел тот миг, когда копыта Актеона вот-вот загрохочут по земле, рога застучат по стволам деревьев, затрещат ветви и он помчится прочь на всех четырех ногах, спасаясь бегством, пытаясь убежать от ужаса своего нового облика и своей судьбы.

Ибо его свора совсем недалеко – первый пес уже появился в кадре. Скоро, скоро бедный Актеон, проклятый богиней, будет разорван собственными собаками.

Хозяйка и гость очнулись от созерцания драмы.

– Чудесно! – провозгласил профессор Триллинг. – У моей неуклюжести есть и свои плюсы!

Джеки воспользовалась моментом, чтобы признаться в своей ошибке с чаудером – сказала, снова краснея, что испортила его свининой.

Профессор заверил, что расстраиваться не нужно. Он еврей больше в глазах окружающих, чем в своих собственных.

– Только пожалуйста, не рассказывайте об этом ФБР! У меня очень скучное досье, но агенты получают зарплату, и за счет этого наверняка кормятся целые семьи!

Он вытер лоб носовым платком и сказал, что получил удовольствие, когда охранник обыскал его при входе в дом:

– Я почувствовал себя важной персоной!

– Я очень, очень сожалею! Честное слово, это всего лишь наша служба безопасности. Не ФБР. Надеюсь, вас это обрадует!

Он засмеялся и отмахнулся от ее извинений. Она сказала, что польщена его визитом. Ей еще не доводилось обедать с уважаемым профессором, специалистом по английской литературе, тем более – с самым известным литературоведом страны. Она и ее муж с большим удовольствием прочитали «Либеральное воображение».

Профессор только теперь заметил, что у нее тихий нежный голос и она слегка запинается, стараясь, чтобы он почувствовал себя как дома.

Он хихикнул и заговорщически подался к ней:

– В тридцатых годах я подавался на постоянную ставку преподавателя в Колумбийском университете и имел честь быть отвергнутым – потому что, как мне сказали, «еврей не способен полностью постигнуть английскую литературу».

– А теперь перед вами все благоговеют!

Она провела его сквозь дом, от парадной двери к задней, и вывела на патио. Профессор выпрямился, чтобы по достоинству оценить открывающийся отсюда пролив: кобальтово-синюю гладь, мерцающий свет, бескрайний окоем. Ветер трепал угол скатерти на столике. Профессор закурил сигарету. Джеки налила ему пива и подсунула пепельницу.

– Если мне будет позволено спросить… что именно образумило членов комитета по найму преподавателей?

Профессор отхлебнул пива:

– Мой «Мэтью Арнольд», который вышел в тридцать девятом году, – хотя, надо сказать, не только в силу своих достоинств. Помогла неожиданная рецензия, привлекшая внимание статья английского критика, Джона Миддлтона Мёрри¹⁴². Благодаря ей мое счастье переменилось.

– Он похвалил вашу книгу!

– Даже лучше. По странному совпадению, имеющему прямое отношение к нашему сегодняшнему разговору, Мёрри когда-то дружил с Лоуренсом. Одно время они были близки, потом сильно рассорились. Мёрри умер всего два года назад. Он был редактором, рецензентом и плодовитым писателем, хотя романистом и посредственным, совсем как я!

Она укоризненно поцокала языком и предложила ему стул, с которого открывался лучший вид.

– Вы чересчур скромны!

– А вы, миссис Кеннеди, добрее обоих рецензентов, рассмотревших мой роман. Но я отвлекся. Джон Миддлтон Мёрри был так любезен, что написал о моей биографии Арнольда следующее: «Мистер Триллинг, американский преподаватель, создал лучшую из существующих ныне – наиболее полную, с наиболее критическим подходом – книгу о Мэтью Арнольде. Для нас несколько печально, что кубок победителя в этом состязании ушел в Соединенные Штаты». Представьте себе мой восторг! Мёрри, конечно, просто шутил, балагурил, но Колумбийский университет тут же кинулся приглашать меня на постоянную ставку. – Профессор пожал плечами. – На сегодняшний день мое отношение к научной среде исполнено…

– Скептицизма?

– Обиды! – Он захохотал с искренней непринужденностью и похвалил ее пионы; она стала потчевать гостя.

– Я несколько преувеличиваю. – Он пронзил вилкой побег спаржи. – В хорошие дни я всего лишь разочарован.

– Чем именно? – Она предложила ему теплый хлебец.

– Ну, когда я впервые влился в ряды университетских преподавателей, я открыл за этими овеянными священной славой стенами нечто чрезвычайно неблаговидное.

– Коррупцию? – Она принялась наливать из супницы в тарелку профессора исходящий паром чаудер. – Скандалы?

Она улыбнулась.

– Хуже! – Он вытер масло с подбородка. – Посредственность! – Он ухмылялся, как седовласый бесенок. – Совершенно потрясающую – если, то есть, посредственность может потрясать!

Он попробовал чаудер и поднял взгляд на хозяйку, восхищенно улыбаясь.

Уж не флиртуем ли мы друг с другом, подумала она.

– А вы знаете мою тайну? – спросил он.

Она вопросительно подняла бровь.

– Я – самый посредственный из всех. Я хотел стать великим романистом, а не каким-то гением-ученым. Я только играю в профессора… в профессорство.

– Я тоже когда-то хотела быть писателем… – Она отвела взгляд. – А не женой сенатора.

Он протянул руку со стаканом и чокнулся своим пивом о ее бокал с холодным чаем.

– Пью за собрата-гения!

И вздохнул, наслаждаясь моментом – приятным обществом, удачным местом с видом на окрестную синеву. Дым сигареты, туманный, как мысль, поднимался в воздух.

– Единственный заслуживающий внимания вымысел, созданный мною в жизни, – моя так называемая репутация. Я не понимаю, как это получилось. Я ленив во всех мало-мальски значимых аспектах. Меня совершенно справедливо обвиняют в социальной пассивности, в недостатке общественной деятельности, в том, что моя критика беззуба. Оказывается, моя фирменная марка – чрезмерная вера во всемогущество литературы. Признаюсь, что я даже не понимаю смысл этого обвинения. Настоящая вера по определению чрезмерна. Как вы думаете? Я знаю только, что люблю те книги, которые захватывают меня до одержимости… до потери ориентации. Я до сих пор, точно так же, как в детстве, считаю, что литература – чудесна. А также странна, поскольку она каким-то непостижимым образом живая. Истинная литература неподвластна попыткам ее анализировать, перефразировать, тематически интерпретировать. Я верю: книги читают нас точно так же, как мы – их. Только не спрашивайте, что это значит. Я все равно не могу объяснить, и все же уверен в этом, как ни в чем другом. Иными словами, миссис Кеннеди, я – аномалия.

– Ну, значит, нас таких двое.

– Мои высокоученые коллеги хотят, чтобы я ограничился стилистикой и нарратологией. Но разве хоть один писатель хоть на миг задумывается о «стиле»? Возможно, он думает о музыке или ритме своей прозы. Воистину, этот таинственный сосуд, вместилище звуков, иногда приходит даже раньше персонажей и сюжета. А вот «стиль» обычно даруют прозе вещи, которые не во власти писателя, и именно они, уникальные особенности, обусловленные причудами его или ее видения, авторского голоса, делают книгу живой. Я прозаик средней руки, у меня множество компетенций, прорва стиля, огромное количество приемов – и никакого дара!

– Вы слишком горячо протестуете!

Он прижал к губам салфетку, и щеки на миг раздулись отрыжкой.

– Нет, даю вам честное слово. Я неудачливый писатель и ненастоящий ученый. Я принципиально отказываюсь руководить аспирантами. Они такие… покорные. Бывают дни, когда я что угодно готов делать, лишь бы не брать в руки книгу. – Он с благодарностью принял еще один полный до краев половник чаудера. – Когда-нибудь – до того, как выйду на пенсию, – я должен приложить все усилия, чтобы исправиться.

Он пошевелил бровями.

Она снова закрыла супницу крышкой и осмелилась произнести цитату, которая именно в этот момент всплыла в голове:

– «Мы все стали в какой-то степени анархистами…»¹⁴³

– Боюсь, не припомню, кто это сказал…

– Вы! – торжествующе ответила она и предложила ему еще хлебец.

– А! – Он кивнул и откинулся на спинку стула, словно желая обдумать собственную давнюю мысль. Он обратил лицо к высоким облакам, похожим на комья ваты, а Джеки стала убирать грязные тарелки.

Она отнесла их и вернулась с тортом на подставке. Профессор встал, чтобы пододвинуть ей стул, не выпуская сигарету изо рта.

– Когда-то я мечтала публиковаться в «Нью-Йоркере». – Джеки слегка подалась к гостю. – В юности я зачитывалась рассказами Чехова. В те дни я только читала, писала и рисовала, все время. В университете я даже брала факультативный курс творческого письма со специализацией по малой прозе – об этом не знает никто, даже Джек. Именно тогда я впервые познакомилась с рассказами Лоуренса. Это так замечательно, что вы подарили мне его сборник. Я бы поблагодарила вас раньше, просто у меня не было слов. Я жду не дождусь, когда прочитаю оба варианта «Англии, моей Англии»! Я не знаю этого рассказа. Я больше всего люблю «Запах хризантем». Вижу, он тоже есть в вашем сборнике, и я собираюсь перечитать его сегодня вечером перед сном. Никогда не забуду сцены, в которой героиня обмывает тело мертвого мужа. Сначала вдвоем с его матерью, но потом мать уходит, и жена остается наедине с мужем. Я до сих пор как воочию вижу ужасающую, ничем не прикрытую интимность этой сцены. Думаю, она останется со мной навсегда.