Элисон Маклауд – Нежность (страница 54)
Триллинг пожал плечами:
– Будем честны: может быть, эти воззрения принадлежат исключительно персонажу, а может быть, отражают личную узость и невежество самого Лоуренса. Порой невозможно отрицать весь шлак, всплывающий на поверхность биографии автора, и нечистоту, которая присутствует в любой культуре и у любого человека в тот или иной момент жизни. Но я буду утверждать, что за вычетом этого в великом литературном произведении остается нечто неотделимое и одушевленное. Нечто таинственное, больше самого автора. Нечто великодушное и живое. Оно пульсирует жизнью, и мы чувствуем его пульс через года. Для меня именно это – литература. Именно за это мы должны держаться.
Он постучал пальцем по ее экземпляру «Леди Чаттерли», лежащему на столе:
– Лоуренс выплеснул остаток своих жизненных сил в эту книгу. Он работал высоко на холме, в сосновой роще. У ног его росли дикие цветы. В окрестных полях пели крестьянки. Журчал ручеек. А Лоуренс умирал… Коллеги упрекают меня в том, что я, когда преподаю, уделяю недостаточно внимания стилю, эстетике и технике письма; что я не выделяю для студентов важные темы и понятия, необходимые, чтобы подготовиться к экзаменам. Однако к писателю книга не приезжает аккуратно разложенной по ящичкам: отдельно форма, отдельно тема. Она приходит единой волной, мерцающим светом. Она ощущается как холодное дуновение в затылок или как напряжение сердца, когда глубоко раскапываешь сюжет. Невозможно выделить «эффект» страницы или выковырять из произведения «то, что хотел сказать автор», как будто выдернуть зуб. Даже у Лоуренса, который по временам злоупотреблял философскими проповедями, обращенными к читателям. Каждая часть содержит в себе целое. Дикие цветы у ног – не меньше, чем журчание ручейка и песня крестьянских девушек, – неотъемлемы для «стиля» прозы «Любовника леди Чаттерли», как неотъемлемы от него бездны отчаяния, куда Лоуренса повергла Первая мировая война, и его надежды на исцеление родины… Литературное произведение – не концепция, не схема, не тема. Это дыхание автора, тепло его тела, биение его сердца. Когда я это говорю, я не имею в виду, что процесс литературного творчества физиологичен или примитивен. В сущности, как раз напротив.
Она взяла со стола книгу и нахмурилась:
– Не могу понять, почему председатель слушания так и не вынес решение. В тот день, уходя с главпочтамта в перерыве, я была уверена, что издательство выиграет.
Она обреченно пожала плечами.
Он вздохнул:
– Новости неутешительны. К сожалению, вчера я получил новейшую информацию от человека с нашего юридического факультета. Глава ведомства, генеральный почтмейстер, принял решение. Он оставит запрет в силе. Он пришел к решению, что роман непристоен и отвратителен, хотя при этом заметил, не без гордости, что обычно не читает беллетристику. Вероятно, предпочитает журналы для любителей рыбалки. Однако он уверен, что непристойность – это непристойно.
Она швырнула салфетку на стол:
– Ну конечно.
– В газетах об этом напишут завтра.
– Но ведь… секс – это всего лишь…
– Свойственно человеку.
– Да.
– А книга повествует о войне и скорби не меньше, чем о сексе. – Он отправил в рот последний кусочек пирога.
– Она потрясающая.
– Констанция?
Джеки взяла со стола темные очки, словно желая снова спрятаться за ними – рефлекс, – но потом передумала.
– Она просто хочет быть познанной. – Джеки моргнула. – Как в библейском смысле, так и в самом обычном. Она просто хочет, чтобы ее знали, знали ее личность, видели такой, как она есть. Она хочет только уверенности, что не останется непознанной в этой жизни.
Джеки говорила тихо, но настойчиво. Профессор не знал, кого она имеет в виду: леди Чаттерли или самое себя.
– У Лоуренса был редкий дар понимания женского начала, его силы, – ответил он.
– Я где-то читала, что в образе Констанции Лоуренс описал свою жену. Мне показалось, это трогательно.
– Иногда говорят, что Фрида – прототип Констанции, и, конечно, это может быть правдой в самом поверхностном смысле: женщина-аристократка убегает с мужчиной-простолюдином. Но на самом деле их семейная жизнь была очень непростой. Я подозреваю, что легенда «леди Чаттерли – это Фрида» была удобна для обоих. Фрида определенно была движущей силой в создании «Радуги», в первую пору их любви, но «Леди Чаттерли»… – Он пожал плечами. – Сомнительно. Ко времени, когда Лоуренс начал работать над «Чаттерли», Фрида уже завела любовника, некоего Анджело Равальи, за которого и вышла замуж после смерти Лоуренса. В этой незаконной связи мы видим еще одну поверхностную параллель. Но образ Оливера Меллорса несомненно списан с самого Лоуренса, как и сэр Клиффорд, и даже сама Констанция, некоторые грани ее характера – особенно желание иметь детей, но также стремление к честной жизни и свободе.
– Значит, «настоящей» леди Чаттерли никогда не было… Очень жаль.
– Возможно, мы никогда не узнаем. Я склонен думать, что была. Понимаете, чтобы творить, Лоуренсу обычно требовалась «глина» – личный опыт.
Она развернулась лицом в сторону пролива:
– Я надеялась, мы с вами сегодня совместно что-нибудь придумаем, чтобы помочь «Гроув-пресс», хоть я и могу в любом плане участвовать лишь тайком. Но, судя по вашим словам, уже поздно.
– Не спешите отчаиваться. Россет собирается оспаривать дело в федеральном суде. Иск подан вчера.
Триллинг смотрел, как она закрывает тетрадь. Удивительное дело: ни один человек не понимает, что такое молодость, пока она у него есть. Сидящая перед ним женщина до сих пор еще не полностью сформировалась и потому загадочна – возможно, в первую очередь для себя. Он осторожно накрыл ее руку своей:
– Потерпите, пожалуйста, я хочу вам рассказать еще одну вещь.
– Это не требует особого терпения.
– Лоуренс поссорился с Эдвардом Морганом Форстером точно так же, как с Джеком Миддлтоном Мёрри. Лоуренс вечно ссорился с кем-нибудь. Он прекрасно умел дружить, но имел манеру ополчаться против своих друзей – с бешеной злобой. Но, несмотря на все различия, Форстер и Лоуренс были едины в нескольких важных аспектах: оба отвергали имперскую мощь, ностальгию по временам империи, манеру империй подминать под себя интеллектуальную жизнь других стран. И еще оба не любили «машинный век». Иными словами, у них был во многом общий взгляд на мир, и они его отстаивали с одинаковой страстью. Лоуренса после смерти в лучшем случае игнорировали, в худшем – осмеивали, но Форстер – а он рассорился с Лоуренсом, как вы помните, – написал некролог, в котором защищал его. Вы читали?
Она покачала головой.
– Кажется, я до сих пор помню наизусть нужный кусок. Форстер писал: «Все, что мы можем сделать, – прямо сказать, что он из всех романистов нашего времени обладал величайшим воображением». – Профессор поднял палец и посмотрел на Джеки многозначительно, с теплотой во взгляде. – «А прочее следует оставить там, где желал бы оставить его Лоуренс – в руках молодых»147.
Она кивнула и неуверенно улыбнулась, благодарно и вместе с тем смиренно, словно не могла особенно поручиться ни за свое поколение, ни за себя. Но глаза ее говорили: она позволит себе надеяться и сохранит верность книге.
– Как вы думаете, Россет сможет одолеть юристов почтовой службы в суде?
Профессор пожал плечами:
– Трудно сказать. Насколько я понимаю, когда суд пересматривает решение государственного учреждения, такого как Почта Соединенных Штатов, он всегда исходит из того, что учреждение право. Даже если бы сам судья решил по-иному, рассматривай он дело с самого начала, отвергнуть уже принятое решение уважаемой организации – совсем другой коленкор. Чтобы так поступить, судья должен быть категорически не согласен с существующим решением. А значит, шансы не в пользу издательства. Но несомненно, Барни Россет вместе со своим адвокатом пустят в ход все возможные аргументы. Им противостоят закаленные правительственные законники, но иногда энергия молодости все-таки побеждает. – Он вручил ей свой экземпляр романа. – А теперь, прежде чем я уйду, вы должны прочитать мне вслух отрывок: просто для того, чтобы наслаждение от этого дня стало совершенным. А поскольку я не обладаю ни молодостью, ни энергией, давайте сразу пропустим ваши отнекивания и мои уговоры.
Она улыбнулась в стол, подняла глаза на профессора поверх края бокала с холодным чаем. Взгляды встретились. Хозяйка и гость отринули последние остатки робости.
Поморник – должно быть, у него гнездо рядом – снова кружил над газоном, наблюдая. Она взяла крамольную книгу и открыла там, где был загнут угол, на одной из нескольких заложенных страниц. Она выпрямилась на стуле. Обычно она говорила очень тихо, полушепотом, за что сестры Джека ее дразнили. Называли ее «пупсик», когда думали, что она не слышит. Но стоило начать читать, и голос окреп, приобрел звучность. Она нашла нужный тон: