Элисон Маклауд – Нежность (страница 118)
Мистер Хатчинсон: Насколько мне известно, в пятьдесят втором году вы получили рыцарское звание за услуги, оказанные литературе?
Сэр Аллен: Да.
Мистер Хатчинсон: В этом зале суда говорилось, что на протяжении нескольких лет вы опубликовали все основные труды Дэвида Герберта Лоуренса; и что вы и ваш совет директоров считаете публикацию «Леди Чаттерли» необходимой для достижения этой цели. Это верно?
Сэр Аллен: Да.
Мистер Хатчинсон: По вашему мнению, эта книга обладает высокой литературной ценностью?
Сэр Аллен: Да, разумеется.
Мистер Хатчинсон: Почему вы пришли к выводу, что не должны публиковать издание с цензурными купюрами?
Сэр Аллен: Потому что это против наших принципов. Когда мы публикуем книги, мы издаем их в том виде, в каком они написаны автором. Ничего меньшего мы не смеем предложить своим читателям. Мы не считаем возможным публиковать книгу в кастрированном виде.
Мистер Хатчинсон: Вопросов больше не имею, милорд.
Мистер Гриффит-Джонс (к которому переходит право допроса свидетеля): Сэр Аллен, по вашим словам, вы считаете, что роман обладает высокими литературными достоинствами? Вы не могли бы это разъяснить?
Сэр Аллен: Нет. Тут все прямолинейно. Именно поэтому мы решили его опубликовать.
Мистер Гриффит-Джонс: У меня в руках вырезка из газеты «Манчестер гардиан» от седьмого марта сего, тысяча девятьсот шестидесятого года. Насколько мне известно, вы относитесь к этой газете с уважением?
Сэр Аллен: Да.
Мистер Гриффит-Джонс: В этой статье вы, по-видимому, развиваете мысль, высказанную в беседе с журналистами накануне, шестого марта. В ходе объяснения, как написано здесь, вы произносите следующие слова, я цитирую: «„Любовник леди Чаттерли“ – роман не выдающийся». (Поднимает глаза от вырезки и пригвождает взглядом сэра Аллена.) Вы это говорили?
Мистер Гардинер (поднимаясь на ноги): Можно ли свидетелю увидеть статью целиком?
Мистер Гриффит-Джонс: Разумеется. (Передает вырезку.) Вам, сэр Аллен, как и мне, известно, сколь неточны иной раз бывают отчеты прессы. Поэтому мой первый вопрос: произносили ли вы эти слова: «„Любовник леди Чаттерли“ – роман не выдающийся»?
Сэр Аллен (размышляет, выбитый из колеи): Возможно, но я не помню ни этого замечания, ни контекста, в котором оно сделано.
Мистер Гриффит-Джонс: Придерживались ли вы этого мнения, когда работали над публикацией романа? «Роман не выдающийся».
Сэр Аллен: Нет, нет.
Мистер Гриффит-Джонс: Вы говорили с другими лицами об этом романе?
Сэр Аллен (вспышка раздражения): Я весь год практически ни о чем другом не говорил.
Мистер Гриффит-Джонс: Прошу вас, взгляните еще раз на статью. Не можете ли вы припомнить хотя бы какого-нибудь случая, который мог бы иметь в виду автор статьи?
Сэр Аллен: Ни одного не припоминаю.
Мистер Гриффит-Джонс: Но какие-нибудь из приписываемых вами в этой статье слов вы узнаете? Хотя бы какие-нибудь?
Сэр Аллен: Да… Я вполне мог сказать нечто вроде того, что цитируется в самом начале статьи.
Мистер Гриффит-Джонс: Не могли бы вы зачитать для суда эти слова, которые вы, как вам кажется, помните?
Сэр Аллен (колеблясь): «Либо меня посадят, либо нет».
Мистер Гриффит-Джонс: Милорд, у меня больше нет вопросов к свидетелю.
Староста присяжных передает записку судебному приставу, который, в свою очередь, вручает ее судье. Господин судья Бирн поднимает руку, как бы говоря: «Прошу тишины».
– Некоторые из присяжных просят обозначить примерную длительность данного судебного процесса. Они в своем праве. Мистер Гардинер?
– Милорд, у меня в списке еще тридцать шесть свидетелей примерно такого же направления. Однако ввиду того, что перекрестный допрос практически иссяк, я предлагаю вызвать еще только одного свидетеля.
– Одного. – Судья кивает, делает пометку в бумагах и обращается к обвинителю: – Мистер Гриффит-Джонс?
Тот едва взглядывает на судью:
– Я больше не планирую вызывать свидетелей, милорд.
Акустика в зале плохая. Правильно ли расслышали собравшиеся? Больше нет свидетелей? До сих пор обвинение вызвало только одного, и притом очень скучного: инспектора, который забрал книги – по предварительной договоренности – в редакции «Пингвина». Где же обещанные газетами загадочные свидетели, эксперты, охранители интересов королевы и народа?
Удивленное жужжание становится все громче и злее, пока господин судья Бирн – слабым, дряхлым голосом, при поддержке луженой глотки судебного пристава – не прикрывает банку зала крышкой.
– Хорошие новости, – говорит Кэтлин Мелу Хардингу, глядя на него снизу вверх. Она лежит у него в постели, на животе, приподнявшись на локтях. – Мотель закрывается на зиму. Сегодня за весь день в конторе перебывало только три человека. А владелец завтра уезжает во Флориду зимовать.
Она прочитала роман, экземпляр Мела, практически в один присест, опираясь на конторку в офисе, рядом с колокольчиком, под которым написано: «Позвоните, чтобы вас обслужили».
Она завораживает и пугает Хардинга. Но он притворяется, что ничего не происходит. Он меняет липучку для мух, привешенную к люстре, и открывает окно в ванной комнате, чтобы выпустить сигаретный дым.
– Ты правда не куришь? Ты знаешь, когда-то я не стала бы гулять с некурящим. – Она ухмыляется ему, обернувшись, через голое плечо. – Но с возрастом я сделалась терпимее.
Он забирается снова в кровать, к ней, но она продолжает монолог:
– Насчет этого романа, да… Когда Меллорс стоит у Рагби-Холла, перед величественным фасадом, в темноте, и
Снаружи на парковке что-то настораживает дагенхартовских собак. Кэтлин вздрагивает и смотрит в окно.
– Сегодня Хеллоуин, – говорит он. – Подростки балуются.
Он очень надеется, что так и есть.
Она меняет позу на подушке и гладит его шею, потирает щетину, уже отросшую после вчерашнего бритья. Касания легки, деликатны – последний раз он ощущал нечто подобное еще ребенком.
– А где твой мальчик? – спрашивает он.
– Он половину недели живет с моими родителями в Бостоне, чтобы я могла работать и зарабатывать. Ты видел тыкву, которую я вырезала, чтобы украсить крыльцо конторы?
– Автопортрет?
Она садится в кровати, стягивает с места свою подушку и огревает его. Ее груди поднимаются над покрывалом – тяжелые белые бутоны с розовыми сосками. Одна чуть больше другой. На белой коже проступают синие вены. Он сроду не лежал рядом с такой мягкостью.
Она не спрашивает, почему он никогда не был женат, почему взялся ниоткуда, почему на пятом десятке лет работает в чужом семейном бизнесе, в то время как Кейп-Код сворачивается на зиму. Он хотел рассказать ей про Бюро. Но зачем обременять ее всей этой… тьмой лишь для того, чтобы показаться важным человеком… бывшим важным человеком?
Он до сих пор не знает, что собирается делать с черно-белым снимком Гувера и Толсона, и собирается ли вообще. Их отношения его не касаются. Думая об этом, он старается быть объективным, забыть, кто именно состоит в этих отношениях, убрать из уравнения свой страх перед Гувером и ненависть к нему.
Любовь есть любовь. Так думает Хардинг. Не ему указывать людям, с кем быть. Не всякому дано быть круглой затычкой в круглом отверстии. Он это понимает лучше многих. Если бы люди могли вписаться, они бы так и делали, верно? Хотя бы для того, чтобы не осложнять себе жизнь. Кто работал агентом-стажером и вскрывал письма на главпочтамте, тот знает, что очень немногие жизни похожи на картинку про американскую мечту.
Все, чего он хочет, – чтобы Бюро оставило его в покое. И да, этот снимок не идет у него из головы. Потому что как он ни старается быть беспристрастным, он не может скинуть со счетов тот факт, что на фотографии – Директор. Никто так яростно не преследовал пресловутых «извращенцев», как сам Гувер. Тысячи людей лишились работы из-за срежиссированных им повсеместных гонений, и охота еще не кончена. А все потому, что директор любит Клайда Толсона и пытается очиститься от стыда, которого не умеет не чувствовать.
Что касается самого Хардинга и его прошлого – не то чтобы Кэтлин не интересовалась прошлым мужчины, с которым сейчас делит постель. Она вся любопытная, зоркая, живая, вся начеку. Но, судя по всему, она охотно соглашается жить в текущем моменте; и охотно повествует про себя, чтобы заполнить паузы в беседе и неловкие умолчания Мела.
Сперва он подумал, что это у нее болезненное желание угодить или она просто с отчаяния кидается ему на шею. Он так долго смотрел на людей с подозрением, через собственный сужающий объектив, что сначала не распознал: на самом деле это щедрость, беспечное богатство щедрости. Она умело притворилась, что это она несчастненькая из них двоих – «падшая женщина», «неприкаянная», мишень ее собственных шуток, – чтобы он, Мел Хардинг, почувствовал себя не таким изломанным, как на самом деле и как им обоим известно.