Элисон Маклауд – Нежность (страница 119)

Лежа сейчас рядом с ним, она касается изъеденной экземой кожи руки, полосок шрамов, которые бегут по всей длине. На груди новое обострение, красное пятно с десятками крохотных язвочек.

– Болит? – спрашивает она.

Быть голым вместе с кем-то, без длинных рукавов, без прикрытия, трудно. Он не враз решился снять рубашку.

– Я знаю, выглядит мерзко. Давай не будем об этом, хорошо?

Она зевает:

– О чем?

Тянется к тумбочке у кровати, берет книгу и открывает на месте, заложенном закладкой.

– Что ты делаешь?

– Мы теперь на одной и той же странице. Я же сказала, я тебя догнала. Видишь, какая я умница.

Она принимается читать вслух письмо Меллорса Констанции в самом конце романа, когда любовники ждут в разлуке – он на ферме, она, беременная, у сестры, – пока смогут уехать в Канаду.

– На ферме работать неплохо. Ничего особо увлекательного, но я и не гонюсь за увлекательностью³⁰⁹.

За Меллорса она читает низким голосом. У нее как-то получается читать очень откровенно, жестко, но беззащитно. Интересно, думает Хардинг, как она это делает.

– Я привычен к лошадям, а коровы, хотя в них очень уж много женского, меня успокаивают. Когда я дою, уткнувшись головой в теплый бок, это очень утешительно. На ферме шесть неплохих херефордширок. Только что кончили жать овес, мне это занятие было приятно, несмотря на мозоли на ладонях…³¹⁰

Снаружи на стоянке мотеля четыре пса начинают заливаться снова, громче и яростней.

– Читай, читай, – говорит Мел, слезая с кровати. – Я слушаю.

Он подбирается к окну сбоку и отгибает краешек занавески, чтобы выглянуть.

– Это просто скунс, – говорит он. – Продолжай. Ты замечательно читаешь.

Она в самом деле замечательно читает, но на улице вовсе не скунс. Мел подходит к раковине, наполняет водой бумажный стаканчик и пьет. Барабанит пальцами по электроплитке. Не возвращается в кровать к Кэтлин, но стоит чуть поодаль от нее, желая быть отдельно, желая пресечь свою потребность в ней, желая приучить себя, что люди уходят и не возвращаются.

Она продолжает читать письмо Меллорса, лежа на животе. Ноги согнуты в коленях, и пятки задраны вверх. Голос звучный, магнетический. Он притягивает, как колдовское заклинание, но Хардинг усилием воли заставляет себя остаться на месте и смотреть от окна.

Она читает дальше письмо Меллорса, обращенное к Конни:

Вот поэтому мне, если честно, не хочется и начинать думать о тебе. Меня это только мучает, а тебе никакой пользы не приносит. Я не хочу быть с тобой в разлуке. Но если начну тосковать, это будет зряшный расход сил. Терпение, постоянное терпение. Идет моя сороковая по счету зима. И с теми, что были до нее, ничего не поделаешь. Но в эту зиму мне есть за что держаться, наш маленький огонек, язычки пламени Пятидесятниы, – он дарит мне кроху душевного мира. И я не позволю толпе его задуть. Я верю в высшую тайну, что и подснежнику не даст погибнуть³¹¹.

– Боже, какая прекрасная строка. – Кэтлин переворачивается на спину. Смотрит на Хардинга, изогнув стан, ребра вздымаются, рука придерживает темные волосы, чтобы не падали на лицо, и разные глаза блестят в свете прикроватной лампы. – Эта книга не такая, как обычные книги, правда? Такое никогда не говорят, но он, этот Д. Г. Лоуренс, он говорит.

– Что говорит?

– Что любовь – ужасно одинокая штука. Не когда по кому-то скучаешь или кого-то ждешь, или не только это, но сама любовь. Она прекрасна, но ее терзает ветер, совсем как этот дрожащий подснежник.

В ванной капает кран. Простыня соскальзывает со склона ее бедра.

Выплеснувшись в нее, он отбрасывает всяческий стыд: стыд за свою тонкую кожу и ободранные красные пятна, стыд за хранимые им тайны о хороших людях и за темные дела, которые он прятал по чужой указке; стыд за то, что его отверг собственный отец; за то, что его не трогала любовь матери, а лишь преисполняла отвращением ее липучесть, ее одиночество подступающей старости – одиночество, слишком сильно похожее на его собственное.

Тоска покидает его, и все тело вибрирует, как праща, из которой выпущен камень. Он отбрасывает и стыд за то, что предал милую застенчивую миссис Кеннеди в обмен на билет из Джоппы и тамошней тупиковой пустоты.

Отбрасывает и страх того, что никогда ничего не значил, что существовал, но не жил; или жил, но не так, как другие мужчины. Отпускает неудачи, тщетные поиски любви через замочные скважины; поиски жизни сквозь объектив фотоаппарата, чтобы между ним и жизнью всегда была перегородка. Прощает себе, что всегда по возможности прятался за чужие приказы; что втиснул свою жизнь в узкую щель дешевого номера мотеля в глуши.

В эти озаренные моменты при свете тусклой лампочки, когда Кэтлин прижимается к нему всем телом, мягкая, живая и ждущая, он просто есть я есть я есть я есть и наконец обретает покой.

Но что такое? – она приподнимает голову с его груди и трясет его за плечо, говоря тихо, настойчиво:

– Мел, проснись. Мел, там снаружи кто-то есть.

Вспышки сквозь тонкие занавески будто бьют ее по лицу, и она прикрывает глаза рукой.

Он открывает глаза; садится, окоченелый. Она хватает платье и натягивает через голову, словно сейчас им будут ломать дверь.

– У тебя проблемы с полицией.

Это утверждение, не вопрос. Но и не обвинение. Она испугана.

Вспышки снова и снова, будто лучи поисковых прожекторов обшаривают темноту.

Он кое-как натягивает брюки, подходит к окну и выглядывает, прижав ладони к стеклу.

Уехали. Они уже уехали.

– Это не полиция, – говорит он.

– Ты уверен?

Он отодвигает занавеску и отходит, чтобы не загораживать вид:

– Это не полиция.

Он открывает внутреннюю дверь, наружную и выходит на низкое крыльцо, обращенное к стоянке. Собаки в фургоне Дагенхартов неистовствуют.

Кто бы это ни был, он все еще смотрит на Хардинга с какого-нибудь наблюдательного пункта, прежде чем уехать обратно в собственную гостиницу, а может, и домой в Бостон, пока дороги пустые.

Кэтлин стоит у двери, на пороге, прямо у него за спиной:

– Тогда кто?

– Тут холодно. Да никто. Хеллоуинские забавы.

В воздухе облачко его собственного дыхания, учащенного и неглубокого. Что, если они ее увидели?

Впрочем, какое уж тут «если». Сволочи. К концу дня, к моменту сдачи отчета они уже будут знать, кто она такая и где живет ее семья.

Она обхватывает себя руками, защищаясь от ночного холода:

– Мел, я тебя умоляю. Два часа ночи. Это не хулиганы.

Они возвращаются в номер. Кэтлин залезает в постель прямо в платье. Он обнимает ее под одеялом – у нее вся кожа в мурашках. Собаки не успокаиваются. Они лают еще несколько часов: колотятся изнутри о стекла машины, что-то чуя через щели, жаждая крови.

На Ирвинг-авеню Жаклин Кеннеди сидит за письменным столом, до которого ей – она сейчас на третьем триместре беременности – все труднее дотягиваться. Ее уверяли, что все в порядке, однако ей неспокойно. Сама не знает почему. Она чувствует, что это мальчик. Всего лишь ощущение, но очень сильное.

Джеку она не сказала. Лучше его не обнадеживать. Мальчик и девочка. Кэролайн и сын. Он только об этом и мечтал.

Нет, не только об этом.

Его мечтам нет предела.

Она встряхивается и сосредоточивается на письме Лайонелу.

31 октября 1960 г.

Порт-Хайаннис

Дорогой профессор Джек!

Обращаясь к вам так, я все еще каждый раз улыбаюсь. Похоже, мне в жизни везет на Джеков.

К сожалению, у меня плохие новости из Лондона. Если верить тому, что говорят по радио, сегодня вызывали в качестве свидетеля сэра Аллена Лейна, и он отвечал не слишком удачно. Кроме того, Кингсли Эмис не явился. Это, вероятно, был удар. Возможно, я просто хандрю, такое сейчас время года, но теперь я уже сомневаюсь, что леди Чаттерли оправдают. У защиты остался еще один свидетель. Я очень надеюсь, что бедный Аллен Лейн не попадет в тюрьму.

Надписывает адрес на конверте. В дверях возникает Мод.

– А! Время купания!

– Миссис Кеннеди, боюсь, она до сих пор вся в зеленой краске. Я могу ее искупать, если вам…