Элисон Маклауд – Нежность (страница 117)
Мисс Скотт-Джеймс: Нет… Но это весьма солидный диплом.
Мистер Гриффит-Джонс: Совершенно согласен. Тем не менее должность редактора (крутит пальцами, словно пытаясь подстегнуть собственную память) женского отдела – совсем не то же самое, что работа литературного обозревателя?
Мисс Скотт-Джеймс: Нет, не то же самое.
Мистер Гриффит-Джонс: Милорд, у меня больше нет вопросов.
В главном вестибюле мистер Элиот прекращает курсировать. День в суде наконец закончился, и престарелого поэта отпускают – он снова волен погрузиться в более обширную мрачность Лондона. Он узнает, что его пощадили: ему не придется переносить допрос со стороны Гриффита-Джонса, травлю в прессе и публичное унижение.
Однако он не уверен, что его пощадит грядущее десятилетие. Когда супружеская чета уходит, поэта мучает одышка и головокружение. Бедный Лоуренс, думает он, сыграл в ящик таким молодым. У них разница в возрасте всего три года. Они не были друг другу представлены, а если бы были, то, вполне возможно, невзлюбили бы друг друга. Но все равно все это ужасно печально.
Сумеречный день слегка подсвечивают промельки красных автобусов и мигание светофоров на Ладгейт-Серкус. Расторопная молодая жена ведет сиятельного поэта по туманной дороге, помогая ему подниматься на тротуары и спускаться с них на мостовую. Лишь покрытый копотью роскошный купол Святого Павла наблюдает за продвижением парочки. Наконец на Ладгейт-Хилл она исчезает в недрах таксомотора. Лишь тогда Томас Стернз Элиот позволяет себе – окончательно, запоздало – рухнуть на сиденье, и миссис Элиот воскрешает его нюхательными солями, поднесенными все предвидящей матроной-дежурной.
Опять входит судья – больше мантия, чем муж, – и его ждет леди Бирн, скорее верховный судья, чем жена. В том, что касается романа, они мыслят как один человек, и этот человек – леди Бирн. Определенные вопросы нравственности – епархия «прекрасного пола».
Судья садится на трон и плавно вдвигается на место по рельсам. Журналистка в публике записывает, что леди Бирн сегодня в твидовом костюме с шарфиком в мелкий цветочек. У нее «весьма изысканный вид». Теперь читательницы журнала «Леди», во-первых, будут в курсе последних новостей, а во-вторых, уверятся, что порядок мироздания не нарушен.
Входит следующий свидетель – барристер, тьютор по юриспруденции в Оксфорде, некогда изучавший богословие морали, автор труда под названием «Непристойность и закон». «Мистер Норман Сент-Джон-Стивас!»
Мистер Хатчинсон: Мистер Стивас, расскажите, пожалуйста, как вы, эксперт, оцениваете, во-первых, литературные достоинства, а во-вторых – моральность этого издания в мягкой обложке?
Мистер Стивас: Литературные достоинства этой книги поистине высоки. Она представляет собой уникальный сильный ответ одновременно на дилеммы человеческой сексуальности и на Первую мировую войну, искалечившую целое поколение. Что касается вашего второго вопроса, относительно морали, мне представляется несомненным, что эта книга высокоморальная. Конечно, нельзя сказать, что в ней выражены ортодоксальные христианские взгляды, взгляды Римско-католической церкви – и это неудивительно, потому что Лоуренс не был христианином, не был католиком. Однако Лоуренс – хотя сам он не согласился бы – по сути своей пишет в католической традиции. Под этим я подразумеваю традицию взгляда на секс как на нечто само по себе благое. В эпоху Реформации возникло противодействие этой традиции и секс начали рассматривать как нечто по сути своей греховное или во всяком случае низкое. Я не колеблясь скажу, что каждый католический священник, каждый католик получит пользу от чтения этой книги. Я прочитал, несомненно, большое количество материалов порнографической и непристойной природы, поскольку изучал эту тему, и «Любовник леди Чаттерли» не имеет ничего…
Мистер Гриффит-Джонс: Возражаю!
Рецензентка «Санди таймс». «Мисс Дилис Пауэлл!»
Мистер Гардинер: Как вы считаете, пропагандируется ли в этой книге явно или неявно промискуитет?
Мисс Пауэлл: Разумеется, нет. В книге Лоуренса, во многом трактующей вопросы священного, секс рассматривается как нечто, к чему следует подходить очень серьезно, и как основа добродетельной жизни.
Мистер Гриффит-Джонс (с адвокатского ряда, приставив ладонь к уху): Мисс Пауэлл, я правильно расслышал, что эта книга трактует секс… как основу… добродетели?
Мисс Пауэлл (с таким видом, словно его лицедейство наводит на нее скуку): Да, правильно.
Директор религиозного образования бирмингемской епархии. «Достопочтенный Дональд Тайтлер!»
– Нет, я не считаю, что в этой книге защищается адюльтер.
Господин судья Бирн (выходя из себя): Но ведь в ней больше ни про что другое и не говорится!
Заседание продолжается, воздух в зале спертый, и барристерские головы начинают зудеть под париками.
Профессор поэзии из Оксфорда. «Мистер Сесил Дэй-Льюис!»
Мистер Хатчинсон: Профессор, соблаговолите высказать свое откровенное мнение по поводу одного критического момента суждения о литературе. Если героиня книги, романа, изменяет мужу, означает ли это, что автор романа превозносит прелюбодеяние?
Профессор Дэй-Льюис: Лоуренс абсолютно точно не превозносит прелюбодеяние. Леди Чаттерли прелюбодейка в том смысле, что она изменяет мужу. Однако я бы не назвал ее безнравственной женщиной.
Мистер Хатчинсон: У меня больше нет вопросов, милорд.
Мистер Гриффит-Джонс (изобразив на лице усталость): Позвольте мне удостовериться, профессор, что я правильно понимаю ваши взгляды. Возможно ли это, что два человека по-настоящему любят друг друга, как вы описали, и при этом не обмениваются практически ни словом ни на какую тему, кроме половых сношений?
Профессор Дэй-Льюис (словно обращаясь к туповатому школьнику): Да, поскольку мы не можем предполагать, что общение между героями
Прозаик, поэт и критик. «Мистер Кингсли Эмис!»
Мистер Эмис, один из звездных свидетелей Майкла Рубинштейна, который обязательно должен понравиться жюри, что-то не торопится.
Может, он хочет зрелищно войти? А может быть, он в уборной? Судебный пристав снова выкликает его имя. Чайные чашечки вытягивают шеи, чтобы увидеть знаменитого писателя, автора «Счастливчика Джима». Фильм видели многие. Но писателя не видит никто. Мистер Эмис не появляется, и в суде воцаряется хаос.
Журналисты строчат. Адвокаты защиты обмениваются записками. Присяжные не скрывают своего разочарования, и в этой суматохе положение леди Чаттерли становится шатким.
Впоследствии, много недель спустя, мистер Эмис запоздало напишет Майклу Рубинштейну: он чувствует себя ужасно неловко и должен извиниться, что отсутствовал в суде, когда его вызывали. Его не было дома, когда пришло письмо с назначенной датой судебного слушания, а когда оно обнаружилось, оказалось, что он должен был явиться в зал суда шесть часов назад. Он выражает надежду, что его неявка не слишком помешала ходу дела306.
Один из свидетелей, мечтающий в этот момент оказаться вместе с Кингсли Эмисом в баре, – сэр Аллен Лейн, основатель «Пингвин букс».
В глазах публики он одновременно человек часа и «арестованный». Да, ответчиком по делу служит юридическое лицо «Пингвин букс», но юридическое лицо нельзя отправить в тюрьму. Все знают, что в случае чего срок ждет издателя – до трех лет.
Мистер Хатчинсон вызывает свидетеля, и для разнообразия судебный пристав не выкрикивает имя, поскольку сэр Аллен сидит прямо тут, за столом солиситоров, и совершенно не хочет на время оглохнуть.
Незаметно кивнув своему солиситору Майклу Рубинштейну и директору издательства Гансу Шмоллеру, сэр Аллен встает, застегивает верхнюю пуговицу пиджака, проходит несколько ярдов до свидетельского места и дает клятву. Он ищет глазами лица жены и старшей дочери. Затем поворачивается к присяжным.
Мистер Хатчинсон: Сэр Аллен, когда вы основали издательство «Пингвин», в чем состояла ваша идея?
Сэр Аллен: Моя идея состояла в том, чтобы производить книги и продавать их по цене десятка сигарет, чтобы книгу мог позволить себе любой. Для людей вроде меня, которые покинули школу и начали работать в шестнадцать лет, такие книги предоставляют возможность получить образование в иной форме.
Мистер Хатчинсон: Вы, кажется, когда-то выразились так: вы хотели сделать «Пингвин» аналогом университетского издательства для книг в мягких обложках.
Сэр Аллен: Да, я так выразился.