Елисей Медведев – Карантин 23 (страница 8)
Не выдержав, она отклонилась от сценария. «А что вы чувствуете, когда слушаете это?»
Он удивленно поднял на нее взгляд. «Чувствую? Ничего. Это просто информация. Как отчет».
«Вас не пугает? Не злит?»
Он задумался. «Должен? Наверное, да. Но я не чувствую. Как будто речь о ком-то другом». Он потер виски. «Иногда… иногда возникает смутное ощущение, что я что-то упускаю. Что-то важное. Но оно ускользает, как только я пытаюсь на нем сосредоточиться».
Это и была работа «Метронома». Он стирал не только память, но и эмоциональный отклик. Делал человека беспристрастным наблюдателем собственной трагедии.
Сеанс закончился. Рощин вошел, довольный. «Отлично. Эмоциональный фон стабилен. Значит, можем двигаться дальше. Завтра попробуем ввести слабый триггер».
Когда он ушел, Анна осталась на секунду одна с Сергеем. Охранник ждал у двери.
«Сергей, – быстро и тихо прошептала она. – Возьми это. Спрячь. Прочти, когда останешься один».
Она сунула сложенный листок ему в руку. Его пальцы сомкнулись вокруг бумаги рефлекторно. В его глазах мелькнул вопрос, но она уже повернулась и вышла, сердце колотилось где-то в горле.
Весь день она ждала разоблачения, обыска, чего угодно. Но ничего не происходило. Видимо, он спрятал письмо. Или его нашли, но решили не показывать виду, чтобы наблюдать дальше.
Ночью ее разбудил звук – приглушенный, похожий на стон. Он доносился из коридора. Она прильнула к глазку. Мимо ее двери, поддерживаемый двумя охранниками, шел Сергей. Он был в пижаме, босой, его голова безвольно склонилась на грудь. Но не спал. Его губы шептали что-то. Она прислушалась, затаив дыхание.
«Лена… Лена, прости…»
Лена? Кто это? Имя било током. Никогда, ни в одной из их прошлых жизней, она не слышала этого имени.
Охранники вели его не в его палату, а дальше по коридору, в противоположный торец здания, куда доступ ей был запрещен. «Темный час», – прошептал один из них другому.
Анна отшатнулась от двери. Кто такая Лена? Почему он звал ее имя в состоянии, похожем на лунатизм? И что такое «темный час»?
Она не спала до утра, мозг лихорадочно работал. Лена. Возможно, это ключ. То самое имя, которое он не должен был помнить. Имя, связанное с настоящей травмой? Или с самим экспериментом?
Утром, едва дождавшись времени визита, она почти побежала к его палате. Но палата была пуста. Кровать заправлена, оборудование отключено.
«Где Сергей Дмитриевич?» – спросила она у дежурного охранника, пытаясь скрыть панику.
«Переведен в блок интенсивной терапии. Ночью был эпизод сомнамбулизма и вербальной активности. Состояние требует углубленного наблюдения».
Ее не пустили. Рощин, появившийся как по волшебству, был краток. «Произошло непредвиденное. Воспоминания, которые должны были быть стерты, прорвались в подкорке, проявившись в парасомнии. Это опасный симптом. Мы вводим режим полной изоляции и медикаментозного подавления любой мозговой активности, кроме витальной. На неопределенный срок».
«Вы убьете его!» – вырвалось у Анны.
«Мы спасаем то, что от него осталось, Анна Викторовна. А вам… вам пора подумать о себе. И о ребенке. Наше сотрудничество приостановлено. Вам будет предоставлен безопасный транспорт в город. Забудьте обо всем, что видели здесь. Для вашего же блага».
Ее выпроваживали. Вежливо, но неумолимо. Эксперимент вступал в новую фазу, и она, беременная, несущая в себе непредсказуемый переменный фактор, была больше не нужна. Ее удаляли, как ненужную переменную.
Когда микроавтобус мчал ее по тому же проселку обратно к городу, Анна сжала в кармане новый, написанный этой ночью листок. Она не отдала письмо. Но она написала другое. Начиналось оно так: «Дорогой Сергей. Если ты найдешь это, когда все закончится, знай: я буду искать тебя. Всегда. И я нашла имя. Лена. Кто она?»
Она понимала, что, возможно, везет с собой не только ребенка. Она везла с собой зародыш правды, который должен был родиться вопреки всем их машинам, всем циклам и всем забывчивостям.
Вернувшись в свою пустую квартиру, Анна обнаружила, что дверь снова не заперта. Войдя, она увидела на кухонном столе конверт. Простой, белый, без маркировки. Внутри лежала фотография молодой женщины в лабораторном халате, с умными, грустными глазами. На обороте почерком, который она видела в медицинских записях, было написано: «Елена Сорокина, нейрофизиолог. Ведущий разработчик «Метронома». Пропала без вести за день до инцидента на «Лотосе». Она была его женой. Ваш развод – попытка заместить одну травму другой. Они стирают не боль. Они стирают ее. И вас». И подпись: «Коршунов».
ГЛАВА 5. «Тринадцать писем»
Фотография выпала из онемевших пальцев и заскользила по столу. Анна стояла, не в силах пошевелиться, пока мир вокруг не рухнул окончательно и не пересобрался в новую, чудовищную конфигурацию.
Она была его женой.
Не она, Анна. Та, другая. Елена. Лена.
Значит, все, что было между ними с Сергеем – встреча, брак, любовь, ссора из-за ребенка, развод – все это было… что? Подменой? Иллюзией? Программой, вживленной в его стертую память, чтобы заместить утрату настоящей жены?
Она медленно опустилась на стул. Голова гудела. Вспоминались обрывки. Его иногда отстраненный взгляд в первые годы, будто он ищет кого-то за ее плечом. Его редкие, вырвавшиеся во сне слова, которые она не понимала. Его одержимость работой, как будто он бежал не от их проблем, а от чего-то более древнего и страшного.
Их отношения… были терапией? Попыткой системы создать для него новую, управляемую реальность после потери? А она, Анна, была чем? Удобной актрисой на роль новой жены? Но она же все чувствовала! Любила его! Страдала! Это не могло быть искусственным!
Или могло? Если можно стереть память, можно ли внушить чувства? Ее собственные чувства – были ли они ее?
Паника, черная и липкая, подползала к горлу. Анна с силой выдохнула, зажав виски пальцами. Нет. Так думать нельзя. Это ведет в безумие, в ту самую пустоту, в которой сейчас находился Сергей. Нужно отделить факты от эмоций. Факт: была Елена Сорокина. Факт: она пропала. Факт: ее стирали. Их отношения с Сергеем… могли быть чем угодно – терапией, замещением, манипуляцией. Но ребенок в ней был реален. И ее чувства, какими бы ни были их истоки, стали ее плотью и кровью за три года. Это было все, что у нее оставалось. Правда, которую нельзя было стереть.
Она подняла фотографию. Женщина с грустными глазами смотрела на нее. Не соперница. Союзница. Еще одна жертва. Если Коршунов прав, и система пыталась заместить одну травму другой, то Елена была первой жертвой «Метронома». А она, Анна, – второй. Их использовали как расходный материал для тонкой настройки бесчеловечной технологии.
Значит, ключ к разгадке – не в их с Сергеем прошлом, а в том, что было до него. В настоящей боли Сергея. В потере Лены. Именно эту боль «Метроном» должен был стереть. Но что-то пошло не так. Боль не стерлась – она мутировала, превратилась в циклический кошмар, а замещение не сработало до конца. Он продолжал помнить. Пусть и в сомнамбулическом состоянии, пусть шепотом в «темный час». Он помнил ее.
И если она, Анна, хочет помочь ему выбраться, она должна понять не их фальшивую историю, а его подлинную трагедию. И найти саму Елену. Живую или мертвую.
Но как? Коршунов дал ей имя. Это был след. Но идти по нему сейчас, беременной, находящейся под неявным наблюдением, было самоубийством. Рощин и его люди явно не отпустили ее насовсем. Они удалили переменную из уравнения, но продолжали наблюдать. Конверт на столе был тому доказательством – кто-то проник в квартиру, чтобы донести эту информацию. Значит, за ней следят обе стороны: система и ее противники.
Нужно было действовать так, чтобы не выглядеть угрозой. Притвориться сломленной, принявшей свою участь. И работать в тени.
В тот же день она пошла в женскую консультацию, как и положено женщине на ее сроке. Вела себя естественно – растерянная, уставшая, погруженная в свои мысли о ребенке. Никаких вопросов, никаких поисков. Она записалась на курсы для будущих мам, закупила литературы. Создавала идеальную картину человека, который замкнулся в своем гнезде.
А ночами работала. Через анонимные прокси, используя пароли и доступы, о которых знала только она (и, возможно, Сергей в одном из прошлых циклов), она пробивалась в закрытые базы данных. Искала Елену Сорокину. Нейрофизиолог. Пропала без вести.
Официальных данных почти не было. Скупое досье: дата рождения, образование, место работы – НИИ Экспериментальной нейрофизиологии (тот самый, что курировал проект «Лотос»). Дата пропажи – за день до «инцидента». Заявление подано не было. Значит, исчезновение было внутренним делом института. Или его замяли.
Она углубилась в архивы научных публикаций. Нашла несколько статей за подписью «Е.В. Сорокина» по теме ритмической синхронизации нейронных ансамблей и селективного подавления долговременной потенциации. Язык был сухим, техническим, но между строк читалась одержимость. Женщина верила, что нашла способ хирургически удалять патологические воспоминания, не затрагивая остальную память. Она называла это «тонкой настройкой контура самости».
В одной из последних работ, датированной за месяц до исчезновения, появились тревожные ноты. Сорокина писала об «этическом парадоксе»: стирая травму, мы стираем часть личности, которая сформировалась в борьбе с ней. И задавала вопрос: «Где грань между лечением и созданием удобного, но пустого субъекта?» Видимо, ее ответы не устроили руководство.