Елисей Медведев – Карантин 23 (страница 7)

Вечером того же дня, листая на своем планшете электронную медкарту (к которой у нее был ограниченный доступ), Анна наткнулась на скрытую папку с пометкой «Проект «Лотос»: исходные параметры». Открыв ее, она увидела не технические схемы, а клинические протоколы. Первую датированную запись: «Испытуемый №1: глубокая психотравма, связанная с потерей ребенка. Введение ритмического модулятора для селективного подавления памяти о травме. Цель – создать «час без боли». Побочный эффект – циклическая амнезия на смежные временные периоды». Дату тестирования она знала наизусть. Это был день их развода на набережной. А в графе «Испытуемый №1» значилось: «Дмитриев С.Д.». И ниже, жирным шрифтом: «Контрольный субъект для наблюдения за эмоциональным переносом: Петрова А.В. (супруга)».

ГЛАВА 4. «Не помнить боль»

Слова на экране плыли, распадались на бессмысленные черные черточки, потом снова складывались в предложения, от которых стыла кровь. Анна сидела, уставившись в планшет, и ее разум отказывался принимать прочитанное.

Испытуемый №1: Дмитриев С.Д.

Контрольный субъект: Петрова А.В. (супруга).

Они не были жертвами. Они были подопытными. С самого начала.

Она машинально листала дальше. Сухие отчеты. «Фаза1: индукция травматического воспоминания (конфликтная ситуация, связанная с репродуктивными планами)». Их ссору. Их разрыв. Все это было… индукцией? Спровоцировано?

«Фаза2: внедрение ритмического нейромодулятора (кодовое название «Метроном») в зону гиппокампа. Цель – создать устойчивую петлю: при достижении порога эмоциональной боли, связанной с травмой, активируется модулятор, стирающий память о травматическом эпизоде и смежных событиях за последние23 часа (расчетное время для «перезагрузки» эмоционального фона). Испытуемый возвращается в состояние «до травмы». Боль забывается».

Проект «Лотос» создавался не как оружие. Как лекарство. Лекарство от неизлечимой душевной боли. От горя, от потери, от травм, которые ломают людей. Они хотели дать человеку «час без нас» – час без той ноши, что его убивает. Стирали не память вообще. Стирали конкретную боль. Но технология была грубой. Молотком по тонкому механизму. Вместе с болью стирались и сутки жизни. А потом – из-за сбоя, из-за ошибки Коршунова? – механизм пошел вразнос. Он не останавливался. Он запускался снова и снова, каждые 23 часа, вне зависимости от порога боли, становясь самоподдерживающимся проклятием.

Их развод… не был их решением? Он был запланированным этапом эксперимента? Их вынудили, спровоцировали, чтобы создать чистую, сильную травму для тестирования «Метронома»?

Голова шла кругом. Она вспоминала тот день. Нервы, ссору, его уход. Все было так реально, так по-человечески жестоко и понятно. Неужели все это было спектаклем? Внедренными установками? Гипнозом? Химией, подмешанной в кофе? Она не знала. Знала только, что их самую страшную боль превратили в лабораторный показатель. А ее – в контрольный субъект. Она была нужна, чтобы наблюдать за «эмоциональным переносом» – как травма одного ломает другого. Идеальная пара для бесчеловечного эксперимента.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя приступ тошноты. Не от беременности. От осознания. Все эти три года тоски, попыток жить дальше, ночные кошмары, работа как бегство – все это было не естественным горем, а запрограммированным последствием. Их сломали намеренно, чтобы проверить, можно ли стереть боль. И в процессе сломали навсегда.

А что, если ее бесплодие… тоже часть программы? Не физическое, а внушенное? Чтобы создать идеальный, неразрешимый конфликт? Она в ужасе отшатнулась от этой мысли. Нет, обследования были реальными, диагнозы – конкретными. Но отчаяние, которое она чувствовала, ее категоричный отказ от альтернатив… могло ли это быть усилено?

Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно. Паника не поможет. Нужно думать. Если они – подопытные, то Рощин и его люди не лечат Сергея. Они наблюдают. Стабилизатор – не лекарство, а инструмент калибровки. Они пытаются взять вышедший из-под контроля процесс под управление. И она, со своим знанием и беременностью, стала угрозой чистоте эксперимента.

Ее пальцы сжали планшет. Нужно было действовать. Но как? Бежать отсюда было невозможно. Сопротивляться – бесполезно. Оставалось одно – играть по их правилам, но со своей целью. Она должна была донести правду до Сергея. Не ту, что она придумывала раньше. Настоящую. Страшную. И сделать это так, чтобы это знание у него осталось. Хотя бы на цикл.

Но для этого нужно было понять механизм. Ключ – в тета-ритме, как писал Коршунов. Редактирование памяти происходило в момент «обнуления». Если вмешаться в этот момент… может, можно что-то сохранить?

Она стерла историю просмотра, вышла из папки. Ее лицо было маской спокойствия, когда через полчаса к ней зашел Рощин для «ежедневного брифинга».

«Как ваше самочувствие, Анна Викторовна?» – спросил он, изучая ее взглядом диагноста.

«Приемлемо. Сергей… он снова ничего не помнит. Даже наших последних бесед».

Рощин вздохнул, сделав вид, что разделяет ее разочарование. «Да, к сожалению, стабилизатор дал обратный эффект. Вместо фиксации он углубил лабильность памяти. Мы работаем над этим. Но есть и хорошая новость. Мы выяснили кое-что о природе его состояния».

«Что именно?» – спросила Анна, заставляя себя звучать заинтересованно.

«Это не болезнь в классическом понимании. Это… защитный механизм. Гипертрофированная, вышедшая из-под контроля психическая защита от непереносимой эмоциональной боли. Его мозг, столкнувшись с травмой, которую не может переработать, нашел радикальный способ – регулярно стирать сам факт ее существования вместе с прилегающими воспоминаниями. Это гениально и ужасно одновременно».

Он лгал. Но лгал, смешивая правду с вымыслом. Защитный механизм. Да. Только созданный не мозгом Сергея, а их аппаратурой.

«И как это лечить?» – спросила она.

«Нужно не лечить, а… перенастроить. Снизить порог срабатывания. Сделать так, чтобы механизм не запускался от малейшего напоминания о травме. Чтобы память могла удерживать боль, но в приемлемой, переработанной форме. Для этого нам нужно точно знать, что является триггером. И здесь вы незаменимы. Вы – живое напоминание о той боли. Ваше присутствие, ваши рассказы – это стресс-тест. Мы наблюдаем за его реакцией, за активностью мозга, и ищем точку, где можно вклиниться».

Идея была чудовищной. Ее использовали как инструмент пытки. Каждый день вызывать у него боль, чтобы измерить ее и попытаться притупить.

«А если это не сработает? Если он снова уйдет в глубокий регресс?»

«Риск есть. Но альтернатива – пожизненное заключение в дне, который его сломал. Вы готовы на это?»

Он снова поставил ее перед выбором без выбора. Она молча покачала головой.

«Отлично. Завтра мы начнем новый протокол. Вы будете говорить с ним не о прошлом, а о настоящем. О том, что происходит здесь и сейчас. О болезни. О своих наблюдениях. Минимизируем эмоциональную нагрузку от воспоминаний. Сосредоточимся на фактах. И будем фиксировать все: его пульс, давление, энцефалограмму. Каждую секунду».

Он ушел, оставив ее с холодом внутри. Новый протокол. Значит, старый их не устраивал. Почему? Потому что она начала слишком сильно влиять на него? Потому что он начал влюбляться не в прошлое, а в настоящую нее? Это нарушало чистоту эксперимента. Они хотели видеть боль, а не зарождение новых чувств.

Ночь была долгой. Анна не спала. Она писала. Не в планшет, а на обычную бумагу, которую нашла в ящике стола. Писала письмо Сергею. Тому, который проснется завтра и не будет знать ее совсем.

«Сергей. Если ты читаешь это, значит, я не успела или не смогла тебе все сказать. Ты не просто болен. Над тобой провели эксперимент. Над нами обоими. Нашу боль создали искусственно, чтобы испытать машину, которая стирает память. Твой разум борется с чужим вмешательством. Ты не сходишь с ума. Ты сопротивляешься. Я ношу нашего ребенка. Я не знаю, успеешь ли ты это прочитать и запомнить. Но если успеешь – ищи Коршунова. Он знает правду. И помни: даже если ты забудешь это письмо и меня, я буду помнить. Всегда. Твоя Анна».

Она спрятала письмо в карман халата. Завтра она попробует передать его ему. Рискованно. Но другого шанса может не быть.

Утром все пошло по новому сценарию. В палате Сергея, помимо кровати и стула, появилось оборудование: мониторы, датчики на его голове и груди. Он сидел, подключенный к проводам, и выглядел как узник в камере пыток будущего. Его взгляд, когда она вошла, был пустым и усталым.

«Мне сказали, что вы врач и будете задавать вопросы», – произнес он монотонно.

«Да, Сергей Дмитриевич. Меня зовут Анна. Я буду с вами беседовать», – она села напротив, стараясь не смотреть на датчики.

Рощин и техник наблюдали из-за зеркала.

Она начала, как и договаривались, с фактов. Рассказала о синдроме К-23, о двадцатитрехчасовом цикле, о его случае. Говорила сухо, научно. Он слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. На мониторах линии были ровными, без сильных всплесков. Казалось, протокол работает.

Но Анна видела его глаза. В них не было понимания. Была лишь покорность и глубокая, запредельная усталость. Он был как выхолощенная версия себя – интеллект работал, но душа отсутствовала. Это было хуже, чем боль или гнев. Это было небытие.