Елисей Медведев – Карантин 23 (страница 10)
Она глубоко вдохнула, потянулась к дверной ручке и открыла.
В коридоре стояли трое: двое мужчин в строгих темных костюмах и женщина в деловом платье, лицо ее было бесстрастной маской. Ни милицейской формы, ни оружия на виду, но от них веяло холодной, неоспоримой властью.
«Анна Викторовна Петрова?» – уточнила женщина. Анна кивнула. «Имеем ордер на ваш задержание и обыск жилища по статье 275 УК РФ. Прошу вас сохранять спокойствие и следовать нашим указаниям».
Один из мужчин мягко, но неотвратимо взял ее за локоть. Второй вошел в квартиру, начав методичный, профессиональный осмотр. Женщина осталась с Анной в коридоре.
«Что… что происходит?» – попыталась дрогнуть в голосе Анна, изображая шок. «Какая государственная тайна? Я научный сотрудник, я в декрете!»
«Ваши действия по несанкционированной передаче информации лицу, находящемуся на лечении в режимном медицинском учреждении, а также ваши попытки установить контакт с лицами, причастными к утечке засекреченных данных, дают нам все основания», – отчеканила женщина. Ее глаза, цвета мокрого асфальта, изучали Анну без тени эмоций. «Где ваш телефон?»
Анна молча указала на сумку в прихожей. Женщина достала его, упаковала в специальный экранирующий пакет.
Внутри слышались звуки обыска: открывались ящики, сдвигалась мебель. Они искали доказательства связи с Коршуновым, бумажные письма, что-то еще. Но все письма, кроме тринадцатого, недописанного, уже были переданы. Тринадцатое лежало не в столе, а в самом очевидном месте – внутри книги по перинатальной психологии, стоявшей на полке в ряду подобных. Иногда лучшая маскировка – на виду.
«Вы будете доставлены на допрос. Рекомендую сотрудничать. Ваше положение, – женщина скользнула взглядом по ее животу, – обязывает вас думать не только о себе, но и о ребенке. Любой стресс для вас сейчас – риск для него».
Это была тонкая, отточенная угроза. Анна почувствовала, как холодок пробежал по спине. Они знали о беременности и использовали это как рычаг.
«Мне нужен адвокат», – тихо, но четко сказала она.
«Всем задержанным предоставляется защита в установленном порядке. После оформления», – был лаконичный ответ.
Обыск длился еще сорок минут. Они забрали ноутбук, планшет, все флешки и внешние диски, папки с ее старыми рабочими записями. Книгу с письмом пролистали и положили обратно. Не нашли. Когда один из мужчин вышел с докладом, женщина кивнула.
«Прошу вас, соберите необходимые личные вещи, гигиену, на трое суток. Место содержания будет соответствовать вашему статусу».
Анна подчинилась. Механически сложила в сумку зубную щетку, сменное белье, просторную кофту. Ее разум работал в ином режиме. Они не надели на нее наручники, не грубили. Это был «цивилизованный» арест. Значит, она им нужна живой и более-менее спокойной. Для чего? Не только для допроса. Возможно, как приманку? Или как актив, который можно обменять? На что? На молчание Коршунова? Или… на самого Сергея?
Мысль о его звонке горела в мозгу. «Они в моей голове. Они… они снова идут». Он прорвался сквозь «Метроном», собрал себя из осколков писем и вспомнил настоящую боль – о Лене. И теперь система, «они», запускала ответный удар. Стирание. Но не обычное. Что-то более страшное.
Ее вывели из квартиры, усадили на заднее сиденье черного внедорожника с тонированными стеклами. Женщина села рядом. Машина тронулась, плавно выехала со двора и растворилась в вечернем потоке.
Анна смотрела в окно, не видя города. Она думала о тринадцатом письме. Оно лежало в книге, как неразорвавшаяся бомба. В нем она не писала о фактах. Она писала о выборе.
«Сергей. Если ты читаешь это, значит, все предыдущие письма дошли. И значит, ты что-то помнишь. Хотя бы на миг. Этот листок – последний. Не потому, что их не будет больше. Потому что дальше – не письма. Дальше – действие. У тебя есть выбор. Тот, которого у нас не было три года назад. Можно попытаться вырвать «Метроном» из головы, даже если это убьет тебя. Можно смириться и жить в цикле, и я буду приходить к тебе каждый день, как приходила, и снова знакомить тебя с миром и со мной. А можно… можно попробовать найти то, что они стерли в первую очередь. Не боль. Не Лену. А причину, по которой все это началось. Я ношу твоего ребенка. И я сделаю все, чтобы он родился в мире, где у его отца есть прошлое. Даже если это прошлое будет без меня. Выбирай. И если выберешь борьбу – найди способ дать знать. Любой. Я буду ждать. Всегда. Твоя Анна».
Она оставила ему путь к отступлению и путь к войне. Теперь все зависело от него. От того, хватит ли у его разума, разодранного на клочья, сил не только вспомнить, но и действовать.
Машина ехала не в центр, а на окраину, в знакомый ей район старых НИИ. Но проехала мимо клиники Рощина, углубившись в еще более закрытую зону, обнесенную новым, высоким забором с колючей проволокой и камерами. КПП, проверка документов. Ворота открылись.
Ее привезли не в тюрьму и не в следственный изолятор. В чистое, почти стерильное здание, похожее на санаторий или современный офис. Ее поместили в комнату, действительно похожую на гостиничный номер, но с решетками на окнах, забранными изнутри матовыми стеклопакетами, и без ручек на двери снаружи. На столе лежала папка с документами – правила внутреннего распорядка, меню на неделю (с учетом диеты для беременных), расписание медицинских осмотров.
Ее не допрашивали в первую же ночь. Дали «акклиматизироваться». Это было хуже любого давления. Ожидание, неизвестность, тишина.
Наутро пришла та же женщина, представившаяся наконец: «Майор Иванова, служба безопасности научного комплекса «Лотос». Она принесла завтрак и села напротив.
«Давайте сэкономим время, Анна Викторовна. Мы знаем о вашей переписке с Дмитриевым. Знаем о вашем контакте с перебежчиком Коршуновым. Знаем о беременности. Вы не главная цель. Вы – инструмент и свидетель. Ваши показания могут быть полезны для завершения расследования по делу о диверсии на объекте».
«Какая диверсия?» – спросила Анна, отодвигая тарелку.
«Непризнанное вмешательство в работу экспериментального медицинского оборудования, приведшее к тяжелым последствиям для испытуемого и к утечке данных. Коршунов – главный подозреваемый. Вы, сами того не ведая, стали каналом его влияния на Дмитриева».
Ложь была выстроена идеально. Они переворачивали все с ног на голову. Настоящие виновники становились следователями, жертва – диверсантом, а она – слепым орудием.
«Сергей… Дмитриев позвонил мне. Он был в ужасе. Он сказал, что «они» в его голове», – осторожно сказала Анна.
Иванова не моргнула глазом. «Состояние пациента Дмитриева после вашей последней передачи ему нелегальной информации резко ухудшилось. В его психике произошел критический сбой. Вместо изолированной амнезии развился генерализованный синдром отчуждения. Он начал терять не только память, но и эмоциональные связи, способность к эмпатии, базовое доверие к миру. То, что вы приняли за «прорыв», было началом распада личности. И виной тому – ваш эмоциональный шантаж».
Анна похолодела. «Что вы с ним делаете?»
«Мы пытаемся стабилизировать его любой ценой. В том числе – изолировав от внешних дестабилизирующих воздействий. То есть от вас. Ваше присутствие, ваши письма, ваши попытки играть в любовь – все это было триггером, усугублявшим его состояние. Проект «Лотос» изначально был направлен на лечение подобных травм. Сбой, устроенный Коршуновым, превратил лекарство в яд. А вы этот яд усердно подливали».
Это было гениально и бесчеловечно. Ее любовь, ее попытка спасти, превращались в орудие пытки. И теперь, чтобы «спасти» Сергея, его нужно от нее оградить навсегда. А ее – нейтрализовать, заставив поверить в свою вину.
«Чего вы от меня хотите?» – тихо спросила Анна.
«Во-первых, официальных показаний о методах вербовки и связи с Коршуновым. Во-вторых, добровольного отказа от любых контактов с Дмитриевым, включая возможные претензии на отцовство. В-третьих, согласия на наблюдение до и после родов – для исключения рисков передачи потенциально опасных психологических установок ребенку. Взамен вам гарантируется безопасность, медицинское наблюдение, а после родов – возможность начать жизнь с чистого листа, с новыми документами, в новом месте. Вы и ваш ребенок будете в безопасности, вдали от этой трагедии».
Иванова говорила спокойно, убедительно. Она предлагала клетку, но мягкую, устланную всем необходимым. Забыть. Отказаться. Спасти ребенка ценой предательства его отца и самой себя.
«А если я откажусь?»
«Тогда расследование будет идти своим чередом. Вас признают соучастницей. Ребенок родится в спецучреждении и будет передан под опеку государства. А состояние Дмитриева, без нашего интенсивного вмешательства, скорее всего, достигнет точки необратимости. Он превратится в овощ. Навсегда. Вы хотите этого?»
Дьявольский выбор. Снова. Но на этот раз ставки были выше всего.
«Мне нужно подумать», – сказала Анна, глядя в стол.
«У вас есть два дня», – встала Иванова. «После этого ваше решение будет считаться окончательным».
Дверь закрылась. Анна осталась одна с тишиной и выбором, который не был выбором.
Она понимала, что Иванова лгала. Но в ее лжи была страшная правда: своим вмешательством она действительно могла навредить Сергею. «Метроном» был не просто стирателем памяти. Он был сложной системой, и грубое вскрытие, попытка вернуть все сразу, могла разрушить личность. Что, если они, сами того не желая, говорили правду о «синдроме отчуждения»?